Заир Асимов

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (12 голосов, средний бал: 3,75 из 5)
Загрузка...

Танго, перкуссия, спорт.

_______________________________________________________________________________________________________

Письма в никуда (отрывок)

1

Моя бессонная жизнь не укладывается в голове. Я пытаюсь ее аккуратно сложить, словно бумажную записку, и поместить внутрь себя, как в конверт, быть вечным, нераспечатанным письмом. Моя жизнь неуместна. Я начинаю ходить кругами по комнате. Это происходит, потому что я знаю (тело говорит, будто я знаю), что мне нужно обязательно куда-то идти, двигаться, но я понятия не имею ни о направлении, ни о цели этого движения. Я хожу по белой комнате бумаги, взаперти, из угла в угол, из начала предложения в конец.

В голове неразличимый крик слов. Но я молчу. Необходимо прорваться сквозь это оглушительное молчание, выплыть из тьмы, словно сияющий шар луны, и залить мутным светом одинокую полость сердца.

Сегодня вечером я кружил по городу, будто потерял память и не знал, где находится мой дом. Потом, вспомнив нужное направление, поехал по теряющейся в глазах дороге. Этот огненный вид вечернего сентябрьского города возбуждал внутри какое-то ненасытное чувство восхищения, неутолимую жадность зрения. Иссушенная листва – потрепанные тела когда-то прекрасных и юных девушек, скукоживающиеся от гибели – скапливалась в кучи, разносимые ветром. Я преодолел полдороги до места своего ночлега, которое привык называть «домом», но повернул обратно. Я не мог вырваться из золотого света худых фонарей. Мне хотелось быть одновременно везде. Все видеть и все слышать. Смотреть, как холодное пламя белого фонтана взрывается из земли, разбрасывая мелкую, комариную пыль свежести. Как недвижимые, мохнатые, ужасающие ели, словно огромные дикие птицы, стоя на одной лапе, сторожат черное дыхание ночи. Когда я шел, мне хотелось остановиться, стать неподвижным. Когда я останавливался и садился на скамейку, мне хотелось идти дальше. Из моего голодного сердца слышалось твое морское, соленое дыхание. Оно доносилось сквозь километры пространства и месяцы времени. Я представлял, как целую твою вспотевшую от желания подмышку, словно слезливое пятно дерева с вырезанным кусочком коры. Я одновременно хотел быть один и быть с тобой. Мгновенно ты породнилась со всеми деревьями. Женщина – это центр жизни, а мужчина – радиус. В бессильном шелесте листвы я угадывал шепот твоих любовных слов. Ты падала от нежной немощи в мои руки, надеясь, что я поймаю тебя, а я позволил тебе лететь в пропасть одиночества и не стал ловить. Но падал вслед за тобой. Одно всестороннее, необъятное желание пожирало ум говорящим пламенем, и мне пришлось закрыть глаза.

Я снова открыл глаза. Я стал расходиться по швам. Слова вливались в меня, как вода в тонущий корабль, сквозь трещины рассудка, заполняя все немыслимые пустоты. Я сказал вслух: «Возьми мой молчаливый гул и запри в свой твердый слух, словно шум моря в рот раковины». Но я был заперт в мертвый камень немоты и похоронен в вечную землю.

                49

Моя жизнь прозрачна, как стекло. В ее содержании есть только то, что есть с той или другой стороны. То есть всегда где-то там, за гранью ее самой. Она, как всякое стекло, готова в любой миг треснуть и разлететься на острые осколки. При определенном угле зрения я могу увидеть в ней свое отражение.

Желание – это всегда ожидание момента, когда это желание сбудется, то есть надежда. Желая, проецируешь себя в будущее и тем самым подготавливаешь почву либо для разочарования и боли, либо для счастья и удовольствия. Тем самым желание продлевает жизнь, растягивает текущий момент до воображаемого момента осуществления желания. Но что теряешь? Теряешь головокружительную неизвестность, которой пропитана жизнь. Поэтому все мои желания обращены вспять и у меня одна цель – сгореть в их изолированном пламени.

Вот я в начале дня смотрю в безысходность будущего, как человек в пробке смотрит сквозь тонкую границу мгновения вперед и не видит шанса для продвижения. Впереди непроходимая пробка дней.

Город – живое кладбище. Каменная кожа, а под ней темное мясо земли. Оно спрятано. Люди не хотят видеть вещество, из которого состоят, сырые внутренности. В цветочных клумбах можно рассмотреть, как жирные сгустки почвы горят, словно кровавые раны.

Высокая пена туч нависла над деревьями и придает небу ощущение толщины и тяжести. Я стою на ветру и чувствую, как сердце полно огнем протеста. Жизнь – это всегда протест. Меня нигде нет. Я везде неуместен. И я против этого. Я должен быть где-то, должен иметь свое место присутствия, свой голос существования.

Мутные цыганские дети тянут руки ко мне, просят денег. Мне нечего им дать. Мне кажется, будто они тянут руки, чтобы спасти меня или окончательно погубить. Будто они зовут меня в свою нищую бездомную жизнь. Я смотрю на них с невыносимым презрением, словно я – урод, и мне подставили зеркало. На смуглом лице девочки брови срослись, как крылья птицы.  Ее взгляд летит мне в глаза, но они пусты, как карманы.

Я живу в словах. В словах я обретаю ту самую абсолютную искренность, в которой окружающий мир всегда отказывает.

Моя сторона – крайность. Моя дорога – отрицание. Мой голос – хаос.

                  50

На чьей же стороне находится письменная речь – на стороне жизни или смерти? С устной все понятно – она на стороне жизни. Поэтому большинство людей болтливо, как водопад, особенно в старости. Ибо они не хотят умирать, не согласны воплощать собой трансцендентное молчание. Совершенно очевидно одно: в письменной речи есть предчувствие смерти. Человек пишет и видит, как его речь отслаивается от него и теряет с ним связь. Цель почерка – пережить себя. Письменная речь противостоит смерти и чем с большей агонией противостоит ей, тем в большей степени включает ее в свое содержимое. Значит ли это, что письменная речь говорит скорее голосом смерти, чем голосом жизни? Если и нет, то несомненно, что именно из возможности смерти она черпает свое вдохновение. Подобная речь – высказывание в рамках молчания. Молчание, очерчивающее свои границы.

Именно поэтому мне жизненно необходимо остановиться.

Наступает такая граница высказывания, за которой молчание становится более точным и емким высказыванием.

До встречи там, где никто не встречается!