Tima Dareman

3.Фото-Marat-BayzakovЯ живу и работаю в солнечном Ташкенте. По профессии я инженер. Писать начал сравнительно недавно. Увлекаюсь историей, иностранными языками. Люблю путешествовать.

I live and work in sunny Tashkent. I am an engineer. My hobbies are learning world history and foreign languages. I am fond of soccer. I love traveling, reading books, and writing stories.


Сатира "В ПОДРАЖАНИЕ КЛАССИКАМ"

синопсис

 

В самой средней из среднеазиатских республик прожигал свою беспечную жизнь молодой человек. По батюшке своему был тот крендель вовсе не русским, хотя и мыслил по обыкновению на нём, причём мыслил он не без грамматических ошибок.

Пусть и было у молодого человека прозападное мышление, но зиждилось-то оно на пылком темпераменте Востока, где наивные советские ценности всё ещё выказывали признаки жизни и тесно переплетались с изощрённой культурой Ислама. Гремучая эта смесь, некогда порождавшая бунтарский характер нонконформиста, нынче же судорожно искала покаяние в строках. А вот строки его уже не выстраивались как прежде стройно в ряд, словно древнемакедонские фаланги. В этих фалангах те зыбкие слова, коим выпало оказаться друг подле друга, мгновенно теряли свои силы и, как скошенные передовые шеренги, падали навзничь.

Впрочем, так было не всегда. Были времена, когда, укутавшись в мешковатую шинель и бойко меря комнату шагами, с тростью в руке и в пенсне на носу, сей прожигатель старательно штудировал Гоголя с Чеховым. А бывало, выйдет млад человек на рынок, наберёт бледно-розовых яблок, вдохнёт их блаженный аромат, цокнет пару раз язычком своим, ну и станет языком-то этим смачно торговаться с крестьянами да перекупщиками. А в речах его невольно просочится, проскользнёт замысловатый вензель классиков. А народ, глядь, опешит, пялится на него исподлобья, будто на гостя заморского.

А дома подстрекает его отец-наставник: - Слабо ли будет дофантазировать, додумать новые похождения Чичикова? - И велит ему: - Изреки же сгоревшие тома "Мёртвых душ", дерзни! Рукописи ведь не горят!

Оказалось, что горят. Как и мечты с надеждами. Время никого не щадило. Додумать и нравственно переродить Чичикова он не успел: умер его наставник. Вот он и смяк. Сдался. Ушёл в себя. Долго что-то выискивал на дне стакана. Затем, решив сбежать от себя, подался он на чужбину. Та властно заняла его тоскующую душу. Неспешно оттачивая их "деловой и практичный", он столь же медленно затуплял свой "великий и могучий". Другие давно уже дописали "Мёртвые души", а его Гоголь теперь грузно и грустно пылился на книжных полках отцовской библиотеки.

Годы летели, сдирая постаревшие листья с деревьев. Те падали, кружась в прощальном танго с ветром, а затем вновь прорастали.

Старая панельная хрущевка. Торцевая часть. Две комнаты. В одной он впитывает пищу для плоти, в другой для души. В первой он - неприхотлив, во второй - гурман. С потолка, увешанного паутиной, на оголенном проводе свисает пауком тусклая лампа. Окна, как в сороковые, обклеены газетой, но не по стеклу крестиком, а поперек щелей, дабы тепло удержать. Старые истёртые обои, утеряв со временем адгезию, висят как листья озябшего древа. В углу пыльный, покосившийся от тяжких дум, книжный шкаф. Тридцать томов БСЭ, как солдаты на плацу, выстроились в ряд. Вместо ковра – опять же книги, толстые и ветхие. В каждой небрежно, но скрупулёзно подчеркнуты изящные мысли писателей; на полях, столь же небрежно, вписаны свои. О, его извечная немая полемика с авторами! Он – в чистом, но вдоволь обшарпанном свитере, обтягивающем его широкие плечи, облезлые ситцевые брюки, служившие ему не первый год, плетенные, как в старину, домашние лапти на ногах, и линючая куртка на выход, в паре с шерстяным шарфом и колчаковской шапкой.

На ряду причин предрасполагающих его отвращение к бренному миру и всеядному обществу, идейность и настырность, густо разбавленные здоровым фанатизмом, служили своеобразным магнитом.

Те притянутые и зачарованные им, кто по зову сердца иль души, и, не в последнюю очередь, плоти, однажды завлеченные сюда, опешив, терялись в разочаровании. Аскетизм в этих невзрачных комнатах, казалось, тесно граничил со скупостью и нищетой, хоть по миру ступай. Скромность его быта обескураживала их. Как же кладезь его мыслей разительно отличалась от его скудного материального благосостояния! Впрочем, особо внимательные гости примечали единственную утварь, едва ли украшавшую помещение: изящный гриф вполне дорогой гитары, сверкающей в углу комнаты, и ноутбук последней модели, зарытый под грудами книг. Он ими творил, а в творчестве экономить – преступление. «Экономить можно на еде и нужно в одежде, но никак не в музе», - считал он.

Стена, обвешанная Личностями, подобно иконостасу, где вместо святой богородицы, то с укором, то с любовью, глядел на него его наставник, была для него свята. Бывало, он к ним не раз прикладывался, как к образу в киоте.

– Юродивый, чудной! – подумала она. - Какая непроходимая глупость! – С него писать бы Диогена! - шмыгнула шальная мысль у другой, тщательно оглядевшей его лачугу, словно бочку Диогена. – Кто знает, быть может именно здесь, на этом пустыре, зарождается то великое, что бессмертно. Быть может подобный аскетизм и есть непременное условие признания, – брезжили мысли в голове у третей. – Но как же, черт возьми, будет тернист этот путь, и в особенности для той, кому суждено быть с ним рядом.

А юродивый сидел, забившись в угол, и оживлял свои «Мёртвые души».

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (3 голосов, средний бал: 3,67 из 5)

Загрузка...