продолжение

ххх

Сейчас я открою глаза и увижу Антонио, который держит в руках поднос с завтраком. Марина открыла глаза и увидела Антона с подносом. Ладно, подумала она, это не трудно было угадать, когда вся комната пропитана кофейным ароматом. Приятно, когда за тобой ухаживают, но завтрак в постель – это перебор. Едва открыл глаза и сразу же приниматься за бутерброды? Нет, мы берем только кофе, остальное можете уносить, благодарствуйте. Марина величественно указала рукой на дверь. Антон безропотно унес завтрак в кухню, оставив ей только чашку горячего кофе.

– Как почивали, сударыня? – почтительно спросил Антон, согнувшись в полупоклоне. – Приятные ли вам снились сны?

– Дайте подумать, сударь… Скорее приятные, чем не… Только есть у меня подозрение, что это были не сны.  

– Не слишком ли я утомил вас этой ночью?

Марина, изобразив смущение, накрылась одеялом. Антон запрыгнул на кровать, откинул одеяло и принялся целовать ее лицо. Марина брыкалась. Веселая возня быстро утомила ее, и она запросила пощады. Я отпускаю вас на волю, милостиво разрешил Антон, но сам крепко держал ее за руки, не давая ускользнуть. Он поцеловал ее в губы, потом еще, и Марина почувствовала, что братские поцелуи закончились. Ее удивило, что она отвечает Антону, и ей это нравится…

Когда они наконец встали, Марина заметила, что погода за окном пасмурная и уже начинает накрапывать дождик.

– Вот так всегда, – проворчала она. – Вчера мне так хотелось такой погоды, и фиг тебе. А сегодня, когда нужно выходить, пожалуйста вам. Закон подлости и сволочизма в действии, а, Антонио?

– Так не ходи никуда, кто заставляет? Тем более что мы кое-какие важные дела с тобой не закончили, – он глазами показал на постель. – Можно продолжить прямо после завтрака.

Марина задумчиво посмотрела на постель и снова с удивлением поняла, что в принципе она не против заняться делом. Что же это с ней происходит? Так ведь недолго и во вкус войти, обзавестись еще одной привычкой, она чуть не добавила «дурной». Что-то раньше за ней такого не водилось… Антон не дал ей поразмышлять на эту волнующую тему.

– Марина, вот у тебя месяц назад был день рождения. Почему никто не знал? Почему никто не поздравил?

– Ну почему никто, друзья поздравили, Аля открытку прислала…

– Аля? Почему ты мне не показала ее поздравление? И вообще, почему не сказала о дне рождения? Я не вхожу в число твоих друзей? – обиженно спросил Антон.

– Не обижайся, не в этом дело. Просто я не отмечаю свои дни рождения, не потому что не люблю, просто так сложилось. Исторически. А поздравили меня старые друзья, те, кто еще не забыл обо мне. Ну, прости. И, знаешь, мне пора одеваться…

– Куда и зачем? Ты же сама говорила, что в выходные собираешься вести растительную жизнь…

Марина рассмеялась.

– Да уж, растительную… Особенно этой ночью… Все мои мечты хоть немного побыть растением улетучились, когда вчера ты набросился на меня на кухне…

– Напомни мне, пожалуйста, была ли ты против?

– Не была, не была! – Марина снова засмеялась. – Ладно, побуду растением в другой раз, когда всякие нахалы… да, да и нечего смотреть на меня возмущенно…

Антон сделал зверское лицо и навис над Мариной, делая вид, что хочет ее задушить.

– Помолись, сейчас я точно из тебя растение сделаю, – прорычал он. – Кстати, а чего это тебе так уж хочется побыть именно растением? Отключиться от всего и валяться целый день без мыслей и чувств?

– Плохо, однако ж, ты думаешь о растениях. Ты никогда не задумывался о том, какие они? – Марину понесло, но она и не подумала остановиться. – Потрясающие загадочные существа, может быть, самые удивительные на свете. Подумай, как они разумно устроены. Человеку бы так. Тогда, возможно, и он смог бы жить красиво и долго. Растение не ест органической пищи, ему нужны только свет и вода…

– А как же насекомоядные?

– Их так мало, и они, скорее, родственники человека, который питается живыми существами. И насчет мыслей и чувств ты не прав. Растения любят музыку, реагируют на ложь… Они никому не делают ничего плохого. Они – это сама любовь. Красота и совершенство. Мы так мало знаем о них. Думаю, о нас они знают гораздо больше…

Марина посмотрела на часы. Без двадцати двенадцать. Да, завелась на свою любимую тему. Ей же нужно лететь к Веруне, а она едва не забыла об этом. Она побежала одеваться.

 

ххх

Веруня открыла дверь сразу, как только Марина позвонила. Под дверью стояла, что ли? Марина даже не ожидала, что так обрадуется, увидев ее. Они расцеловались у порога.

– Наверное, случилось что-то необыкновенное, раз Даневич прилетела ко мне на всех парусах. Как всегда, взлохмаченная и стремительная. Ты хоть успеваешь тормознуть, когда на твоем пути возникает интересный мужчина? – Вера оценивающе разглядывала Марину. – Солнышко, ты когда-нибудь поправишься, наконец, а? Ну, нельзя же быть такой тощей. Беру свои слова про интересного мужчину назад. Тебе незачем тормозить – вряд ли нормальный мужчина может испытывать к тебе вожделение…

– На свете есть еще и ненормальные мужчины, не забывай. Любишь ты надо мной издеваться.

– Я тебя просто люблю, – сказала Вера и легко коснулась губами губ Марины.

Марина об этом знала. Может быть, именно поэтому и не могла приходить к своей приятельнице так часто, как той хотелось. Как-то Марина пожаловалась Але, что старые друзья забывают о ней, у них своя жизнь, и она не получает от общения с ними того, что хочется. Аля сказала ей тогда: а ты всегда помнишь о своих друзьях, а они получают от тебя то, что хотят? Всегда веди отсчет от себя, девочка. И «девочка» пыталась это усвоить. Сейчас, глядя на Веру, она вспомнила Алины слова. Да, она никогда не смогла бы дать Вере то, что та ждала от нее. Надеюсь, я делаю правильно, не давая Вере повода считать иначе, подумала Марина.

Они прошли в комнату и сели на диван. На журнальном столике стояла бутылка коньяка и два бокала. Вера никогда не спрашивала Марину, хочет ли она выпить. Просто наливала и протягивала ей бокал. Так сделала и сейчас.

– Давай, Даневич, выкладывай, с чем пришла. Ты меня сильно разочаруешь, если у тебя для визита ко мне был ничтожный повод. Выпей еще, если не знаешь, с чего начать, – Веруня говорила нарочито насмешливым тоном, уставясь немигающими глазами в экран телевизора.

Марина сделала глоток. Но начать никак не могла.

– А ты можешь выключить телевизор?

– Зачем? Он же не мешает. Это ведь просто фон. Я не вижу, что там делается, и не слышу. Я слушаю тебя.

– Понимаешь, со мной такое происходит… Я не знаю, как вообще можно объяснить… Нет, ну, пожалуйста, выключи ты этот проклятый ящик к черту! – Марина со стуком поставила бокал на столик.

– Что с тобой, солнышко? Раньше он вроде не мешал тебе…

– Да всегда он мне мешал! Приходишь к человеку раз в три месяца пообщаться, а человек вперится в экран, словно там магнит… Этот ящик как будто третий собеседник, только все внимание он оттягивает на себя. И не знаешь, с кем разговариваешь. Ненавижу его! Ты что, не можешь посвятить мне, и только мне два часа своей жизни?

– Успокойся, солнышко, я и не подозревала, что ты так все воспринимаешь… Все, видишь, выключила? И теперь я только твоя и посвящу тебе столько времени, сколько ты захочешь, – Вера нежно провела рукой по Марининым волосам, потом обняла и прижала ее голову к своей груди.

Марина старалась успокоиться. Какое-то время они сидели молча.

– Хорошо, давай начнем с начала, – предложила Вера. – Пошли в кухню, сделаем вид, что ты только что пришла…

– Знаешь, мне кажется, что телевизор отнимает близких людей друг у друга, – сказала Марина.

– Да, ты права, наверное. Только нас друг у друга отнимает не только телевизор. А еще много чего. Работа, например. Это вообще страшная штука. Дни несутся, как бешеные, а ты и не замечаешь, все работаешь, работаешь… Потом вдруг резко тормозишь и неожиданно узнаешь, что кого-то потерял в этой жизни…

Вера прикурила сигарету и пододвинула к себе пепельницу.

– Ты про кого?

– Да так, вообще… Кого-то из близких. Или сам потерялся…

– А я подумала, что ты об Але…

– Левитиной?

– Да. Знаешь, такая история… В общем, я получаю от нее письма. Регулярно, уже больше месяца…

– Ну и что? Вы же близкие друзья. Насколько я знаю, вы постоянно переписываетесь и перезваниваетесь. Я немного завидую вашим отношениям, она относится к тебе по-матерински, заботится… По возрасту она вполне могла бы быть твоей матерью. По-моему, ты недооцениваешь ее нежное отношение к тебе. Я права? Чего молчишь? А, кажется, до меня дошло – я что-то пропустила, да? Вы поругались, что ли? Ну что ты вытаращила глаза? Объясни, наконец, что особенного в том, что ты получаешь от Али письма? Ты будешь говорить или так и будешь сидеть с открытым ртом?

– Я думала, ты знаешь… Мне и в голову не пришло…

– Что? Что я знаю?

– Аля не может мне писать. Аля умерла.

Верино лицо передернулось в гримасе, словно ее сильно ударили. Потом оно стало белым и будто заледенело. Но рука с сигаретой, которую Вера держала у рта, сильно дрожала. Марине стало больно, она опустила глаза. Ей показалось, что так они просидели очень долго. Когда она наконец осмелилась поднять глаза, то увидела, что Вера сидит такая же бледная, только сигарету положила в пепельницу. Марина боялась ее вопросов, но рассказывать все же придется, и она налила себе коньяку.

Вера встала и, ничего не сказав, ушла в спальню. Марина положила голову на диванную подушку и закрыла глаза. Очнулась она оттого, что ее гладили по щеке.

– Веруня, ты? А я, кажется, уснула… Который час?

– Скоро четыре.

– Я что, спала три часа? Ничего себе… А ты где была?

– В ванне сидела.

Марина украдкой взглянула на ее лицо. Вера перехватила взгляд.

– Я в порядке. А ты? Хорошо. Тогда рассказывай.

– Вера, я и подумать не могла, что ты не знаешь. Вы же с Алей давние подруги…

– Я ведь уезжала, почти на три месяца. Работала в Японии, переводчицей в одном проекте. Но это неинтересно. Вернулась пару недель назад. Ни с кем почти не виделась, никому не звонила. В общем, выпала из жизни. Так что же случилось с Алей?

– Да никто толком и не знает. Работали, все было, как обычно. Ты же знаешь, я тайком подрабатывала у нее, посылала новости под псевдонимом. Пятого июля ей вдруг стало очень плохо, прямо в кабинете, она потеряла сознание. Вызвали «скорую». В больнице ее положили в реанимацию. Врачи решили, что у нее что-то с кровью, стали колоть, капельницу поставили. Когда Аля пришла в себя, позвонила знакомой – она пресс-секретарем в минздраве работает. Аля сказала ей, что чувствует себя ужасно и думает, что умирает. Та стала обзванивать всех знакомых врачей, но дело было как раз под выходные, все уже разбежались кто куда. Только на следующий день, к вечеру, нашли наконец одну, инфекциониста. Она только глянула на Алю и тут же сказала: у нее менингит, быстро в другое отделение везите. В общем, время потеряли и сделать уже ничего не смогли. Она умерла десятого… Я ничего не знала, на выходные с одной компанией в горный лагерь уходила, а мобильники все дома договорились оставить, чтобы никто не доставал. Только уже одиннадцатого, на работе, и узнала. Хоронили ее как-то… суетливо… Народу, правда, много было…

Марина вытащила из пачки сигарету, сломала ее, вытащила другую и нервно прикурила. Она сделала слишком глубокую затяжку и закашлялась. К горлу подступила тошнота. Вера взяла у нее сигарету и бросила в пепельницу. Потом салфеткой стала осторожно вытирать Маринино мокрое лицо.

Они сидели на кухне и вспоминали. На столе горели две свечи, стоял коньяк, но они уже больше не пили. Вера спросила, что за письма получает Марина. Марина начала рассказывать, и ее стала бить нервная дрожь. Вера слушала молча, потом сказала, что это какое-то безумие. Вся история Алиного ухода – это безумие, сказала Марина. А теперь и вовсе творится что-то запредельное.

– Не думаешь же ты, в самом деле, что письма тебе шлет Аля?

– От того, что я думаю, ничего не изменится. И почему нельзя думать, что письма мне шлет Аля?

Вера от изумления распахнула глаза:

– Ты что, веришь в…

– В загробную жизнь? Верю я или не верю – это ведь тоже ничего не меняет. И что мы вообще знаем о смерти? Ничего. А если мы ничего не знаем о смерти, то мы ничего не знаем и о жизни. Ни по эту сторону, ни по ту.

– Ты успокойся, солнышко, тебя до сих пор колотит… Давай-ка я тебя шалью укутаю. – Вера принесла большой теплый платок и бережно завернула в него Марину. – Сейчас согреешься и, может, перестанешь лезть в дебри. А хочешь, я тебе ванну сделаю? Душистой травы туда насыплю, успокоительный сбор… Тебе не помешало бы. Хорошо? Тогда подожди, я быстро…

Вера довела Марину до ванны, помогла раздеться и забраться в горячую воду. Сама села на краешек ванны и с тревогой смотрела на Марину. Марина заметила ее взгляд и закрыла лицо руками.

– Перестань смотреть такими глазами… будто я больная на головку… Разве ты сама об этом никогда не думала?

– Думала, конечно, но такие вопросы старалась не задавать. Ответов-то все равно нет. А когда ответов нет, то и впрямь рехнуться можно, от бессилия… И ты не задавай себе таких вопросов, ладно?

– А что, можно себе приказать?

– Можно себя выдрессировать. Я тебе помогу…

– Я – животное, которое дрессировке не поддается. Какой-нибудь… не знаю… дикобраз.

– Ничего, и с дикобразом можно договориться.

– Знаешь, Вер, у меня еще с институтских времен в голове застряла одна строчка, из «Антигоны», правда, не помню, чьей. Она меня как-то сразу… заворожила. «Лишь краткий миг, чтоб ублажать живых, и вечность вся, чтоб умерших любить». – Марина помолчала. – Я думала, что никогда не постигну ее смысла. Хотя уже столько близких людей потеряла – родителей, друзей… А вот теперь мне кажется, что я начинаю ее понимать, подхожу к ее пониманию, где-то близко, близко… Или нужны еще потери, чтобы узнать, что это значит – «и вечность вся, чтоб умерших любить»?

Марина замолчала, задумавшись о чем-то своем. Она не замечала, что Вера напряглась и ее серые глаза потемнели.

– Эй, ты сейчас снова уснешь. Хватит, пожалуй, вылезай, в траве нельзя долго сидеть, – Вера отвела взгляд, когда Марина встала из воды и взяла протянутое ей полотенце. – А теперь я буду поить тебя горячим чаем с лимоном. Хочешь? Вот и прекрасно, пойдем…

– И все-таки, кто может с тобой играть в такие игры? – спросила Вера, когда они устроились за столом в кухне. – Ты кого-нибудь подозреваешь?

– В том-то и дело, что никого. Некого. Никто ведь не знал так хорошо нас с Алей, наши разговоры, чтобы писать мне такие письма. Если б было как в классическом детективе, было бы проще.

– Это как?

– Ну, сначала одного подозревают, потом другого, третьего… У всех находятся какие-то мотивы для совершения преступления. А в конце выясняется, что его совершил тот, на кого меньше всего думали, кто вообще был вне подозрения. А у меня – ни одного подозреваемого на примете.

– Тогда поразмышляй, кто у тебя может быть вообще вне подозрения, на кого ты думаешь меньше всего или вообще не думаешь.

– Хочешь сказать, сразу искать последнего? Но нужно хотя бы знать, зачем затеяна такая игра и почему именно со мной. Что ты хмыкаешь? Ну да, что за глупость я говорю. Если это знать, то, считай, преступление уже раскрыто. И останется только вычислить – кто. А кому, черт возьми, это нужно?

– Слушай, может, это просто какой-нибудь псих?

– Я тебе покажу письма, и ты поймешь, что их пишет не псих.

– Хорошо, покажешь. Ты, наверное, очень устала. Не хочешь лечь?

– А сколько сейчас? Боже мой! Почти одиннадцать! Антон там уже с ума сошел. Я же мобильник забыла включить, а где ты живешь, он не знает. Нужно срочно ему позвонить…

Марина побежала в комнату, где на диване лежала ее сумка, отыскала в ней мобильный телефон, включила его и уже хотела нажать кнопку вызова. Вера подошла и схватила ее за руку.

– Подожди! Кто такой Антон? Почему он должен тебя разыскивать и сходить с ума?

– Это мой коллега по работе и друг.

– Ты ответила только на первый вопрос… Ты с ним… спишь?

Марина кивнула. Вера поджала губы.

– Веруня, ну что ты, ей-богу, я ведь взрослая, можно сказать, женщина. Не ожидала же ты, что я после несчастной любви навсегда останусь затворницей или вообще уйду в монастырь? Не волнуйся за меня. Больше мне никто не причинит боли. Я не пустила его в свое сердце. Просто мне с ним тепло и спокойно. Я так долго была одна…

– У тебя могла бы быть… я…

– Ну, Верунь, ну ты же знаешь, что я не…

– Знаю, – Вера зажала рот Марины рукой. – Подожди, пока не звони. Останься сегодня со мной. Прошу тебя. Я тоже долго была одна. Завтра ты уйдешь. И если не захочешь, больше не придешь ко мне. Останься… Тебе разве было со мной плохо?

Вера заглядывала Марине в глаза и все сильнее сжимала ее руку, не замечая этого.

– Мне не было с тобой плохо, – сказала Марина.

Она вспомнила их единственную ночь, и жаркая кровь прихлынула к ее лицу. После той ночи Марина долго не звонила Вере. Боялась. Но не Веру, а себя. Ты всех нас сделал наркоманами, Господи!

– Останешься?

Марина кивнула. Она позвонила Антону, молча выслушала его ругательную тираду, перешедшую в причитания о том, какой он несчастный. И спокойно сказала, что не может бросить подругу в растрепанных чувствах и останется у нее ночевать. Антон ничего не ответил и отключился. Снова я его обидела, подумала Марина. Придется ему пережить это. Или бросить ее.

 

ххх  

Через два дня после Алиной смерти Марине приснился сон.

Дверь открылась, и из какой-то комнаты вышла Аля. Она была в очень светлой, почти белой одежде, какой не носила в жизни. Улыбалась она так сияюще и выглядела такой счастливой, какой Марина никогда ее не видела.

– Ты… Ведь ты… Ты умерла… – прошептала потрясенная Марина и стала медленно опускаться на стул.

– Да. Все хорошо. Не плачь обо мне. Я тебя люблю, – сказала ей Аля.

Марина проснулась с тем же ощущением потрясенности, словно ее сон продолжился в реальности. Она не могла плакать в день похорон, а теперь слезы наконец прорвались с такой силой, что тело стало сотрясаться в судорогах. Марина стала бить кулаками по мокрой подушке, комкать простыню и кричать. И остановилась только тогда, когда вдруг, будто со стороны, услышала свой крик. Она забилась под одеяло и затихла, как раненый зверек, добравшийся до своей норы, чтобы зализать раны…

Марина рассказала о своем сне замредактора Галине Васильевне, которая для всех служила ходячим сонником. Галина Васильевна сказала, что Аля приходила попрощаться и душа ее теперь спокойна. Светлые одежды и сияющая улыбка – это хорошо, значит ей, Але, там лучше, чем было на земле.

Марина вспомнила, что возле двери, из которой вышла Аля, на стульях сидели два или три человека.

– А где была ты? – спросила Галина Васильевна.

– Я? – Марина задумалась. – Стояла в стороне, и Аля шла ко мне, а я стала оседать на стул…

– Точно в стороне? Не у двери? Ну и хорошо. А кто сидел в очереди, не помнишь?

Марина не помнила. Да это и не имело значения. Она все время видела только это – как Аля идет к ней и улыбается. «Я люблю тебя», – сказала она, не добавив, как обычно, «гадкий утенок». Она всегда произносила эти слова немного насмешливо, но у Марины от них теплело в груди. Она чувствовала себя маленькой и любимой девочкой, получая то, что недополучила в детстве от своих скупых на ласку родителей. Однажды Аля, расслабившись от шампанского после какой-то очередной тусовки, сказала ей: «Я – звезда из твоего созвездия. И мой свет всегда будет идти к тебе». Марине так понравились эти слова, что она даже простила их красивость…

Они познакомились на какой-то конференции. И сразу же подружились. Марина почему-то не удивилась этому, хотя ни с кем и никогда не сходилась так быстро и легко. Она пару дней говорила Але «вы», но на фуршете в день закрытия конференции они выпили на брудершафт, и Аля потребовала, чтобы Марина раз и навсегда перестала ей выкать.

Потом наступили неспокойные времена, когда народ вышел на площади качать свои права. В основном, это были безработные. Они прибавили работы журналистам, и те носились по городу, снимая и записывая все подряд – для новейшей истории страны.

Альбина Левитина при помощи какой-то международной организации, занимающейся строительством демократии в третьих странах, создала свой веб-сайт и сняла пару комнат для редакции. Пока не набрала команду, она сама дежурила на площадях, вливалась в колонны митингующих и писала новости и аналитические обзоры событий. В эти дни Марина и Левитина встречались каждый день и скоро вообще стали ходить повсюду вместе. Их даже прозвали сестричками. Они и в самом деле были чем-то похожи. Хотя Аля и была старше на девятнадцать лет, она выглядела молодо, и ее можно было принять за старшую сестру Марины. Как-то Аля потащила ее с собой на день рождения своей «старой подруги». Подруга оказалась молодой и красивой. Марина залюбовалась ею. А потом все время смущалась, когда ловила на себе пристальный взгляд ее серых глаз. Так Аля, по ее выражению, подарила Марину и Веру друг другу…

Когда Марина устроилась в информационное агентство к Московцеву, они с Алей стали видеться реже, но звонили и писали друг другу почти каждый день. И теперь кто-то продолжает делать это за Алю?

Марина вздрогнула, поймав себя на этой мысли. Новое письмо она получила сегодня. «Даже не знаю, что тебе сказать по поводу Веруни… Ты знаешь, как я к ней отношусь. Но ты ребенок по сравнению с ней, и поэтому о тебе я беспокоюсь больше. Не хочу вмешиваться и выглядеть бесцеремонной, но, думаю, вам было бы лучше остаться просто друзьями…».

Что же ей ответить? Марина снова вздрогнула и огляделась по сторонам с недоумением. Она думает об Але, как о живой, и даже собирается ответить на ее письмо. Безумие продолжается.

Кто же может знать о том, что мы с Веруней… как мы с ней… в общем, о нас? Антон? Но он даже не знает ее имени, ведь я ему только и сказала, что иду к подруге. И уж тем более не знает, и, надеюсь, не узнает, всего остального. Знает еще, конечно, сама Веруня. Кстати, она меня назвала гадким утенком, а я так и забыла поговорить с ней об этом. Но Вера только вчера узнала от меня, что Али больше нет. Да и зачем ей? Уж ее-то в роли игрока вообще невозможно представить. Бред какой-то!

Кто же еще мог узнать или просто предположить, что мы с Верой… Марина никак не могла закончить эту мысль, потому что не могла подобрать подходящих слов. Но уж про гадкого утенка точно не мог знать никто из посторонних. Марина вспомнила, как она впервые произнесла эти два слова, неожиданно ставшие ее тайным прозвищем.

– Почему ты так не уверена в себе? – еще в самом начале их дружбы спросила ее Аля. – Ты ведь молодая и очень привлекательная женщина, Марина. Я понимаю, что тебе удобно жить в джинсах и свитерах, они не требуют усилий – можно ходить лохматой, не накрашенной… Но тебе нужно изменить своему любимому стилю. Это та измена, которая будет только приветствоваться. Комплексы? Да они у всех есть! Только ты из них возвела вокруг себя стену и убедила себя в том, что она непробиваемая. Думаешь, у меня нет комплексов? Да если бы я не держала их на расстоянии, давно превратилась бы не знаю, в кого… в дряхлую бабу. Хочешь, я помогу тебе расправиться с ними?

Марина усмехнулась и махнула рукой.

– Бесполезно. Сколько уже людей пыталось расправиться с моими комплексами… Я понимаю, что только я сама могу бороться с ними, но у меня почему-то не возникает такого желания. Проще жить, как живется. Видимо, просто по натуре я – гадкий утенок. Такой вот получилась…

– Ты разве забыла, кто получается из гадкого утенка, в кого он превращается?

– Я знаю, в кого превращусь я. Сначала я стану пожилым гадким утенком, а потом я стану старым гадким утенком. Вот такая у меня сказка…

Они знали об этом вдвоем с Алей. Да, конечно, еще и Вера. Ей пришлось рассказать, когда Аля в ее присутствии назвала так Марину. Вера посмеялась, сказала, что ей впервые приходится иметь дело с взрослым гадким утенком, но она не видит во всем этом трагедии. Да, кажется, она еще тогда сказала, что все же предпочитает называть людей по именам…

Может быть, все же Вера? Марина закрыла уши руками и стала раскачиваться на стуле. В размышлениях она провела уже часа полтора. Рабочий день давно закончился, а она все сидела в кабинете. Где Антон, почему его нет, когда он так ей нужен? Кажется, сегодня он вообще не появлялся. Неужели так обиделся, что напросился поработать в другом кабинете, чтобы только ее не видеть? Его нет, Веруня так ничего и не придумала, никаких объяснений этой истории с письмами. Если я останусь одна, я свихнусь. О боже, я уже раз двести сказала это себе, и уже только от этого можно свихнуться. Куда сбежать? А, главное, от кого?

Может, попробовать ответить? Марина нажала на строчку «Ответить». И что дальше? Она набрала: «Аля, дорогая…» Стерла. Написала то же самое еще раз, снова стерла. Что же написать? Про Веру, что ли? Наверное, игрок только этого и ждет – когда она наконец попадется на его крючок. Меня что, хотят поймать, как рыбу? Она нервно захихикала. Хотела бы я сейчас посмотреть в твои глаза, сволочь ты эдакая! Играешь, значит, да? Забавляешься? Нервы себе щекочешь? Где же ты сидишь, из каких кустов целишься?

Марина не замечала, что задает вопросы вслух и все громче. Она замолчала, услышав шаги в коридоре, и вспомнила, что все еще сидит на работе. Дверь открылась, и в кабинет вошел Московцев. Он внимательно посмотрел на Марину.

– Почему ты здесь, а не дома? Собирайся! – он позвонил своему водителю. – Саша, давай машину.

Он довез Марину до дому, проводил до квартиры, подождал, пока она откроет дверь, и сказал:

– Давай завтра утром, после планерки, поговорим. Хорошо?

Марина молча кивнула и, прощаясь, вяло махнула ему рукой. Дома она сразу залезла под горячий душ, потом выпила две таблетки снотворного и с головой спряталась под одеяло. Ночь настала, ночь везде, прошептала она, засыпая.

 

ххх

После планерки Марина осталась в кабинете редактора. Она терпеливо ждала, когда Иван Данилыч закончит разговор по телефону. Но только он положил трубку, как телефон зазвонил снова. Московцев развел руками и, поднеся трубку к уху, знаком велел ей подождать. Марина сидела, уставившись глазами в ковер и качая ногой.

– Прости, Мариша, – наконец сказал Иван Данилыч.

Марина посмотрела на него удивленно. Ее никогда не называли Маришей, даже родители. И ей не нравился этот вариант ее имени, он казался ей кукольным. В другое время она непременно что-нибудь съязвила бы по этому поводу. Но сейчас только слегка усмехнулась.

– Прости меня, – еще раз сказал Московцев. – Вчера я совсем забыл… Через полчаса мне нужно быть в аэропорту. Улетаю на слет соотечественников в Москву, еще там дела всякие… Приеду, наверное, через неделю, тогда и поговорим, хорошо? Не обидишься? Не хочется разговаривать с тобой на бегу…

Марина кивнула, пожелала счастливого пути и вышла. Она постояла в коридоре, размышляя, чем бы заняться. Ей не хотелось идти в свой кабинет. Там ее ожидали два непрочитанных Алиных письма. Одно пришло еще в пятницу вечером, а второе – вчера. Марина боролась с искушением. Вернее, сразу с двумя искушениями. У нее было сильное желание прочитать эти письма и снова ощутить ноющую боль в груди. Второе желание было тоже сильным – удалить письма, не читая. Но она понимала, что если сделает это, то потом будет мучиться оттого, что не прочитала.

Она почти целый час провела в чужих кабинетах. Выслушала обычные Динарины стенания о том, что в новостную ленту нечего ставить, что она из-за этих переживаний состарится раньше времени и ее никто не станет любить. Потом забрела в отдел рекламы к Любаше, выслушала ее жалобы на мужиков, которые сами не знают, чего им нужно от женщин. Потом зашла к девочкам в бухгалтерию, выслушала подробный отчет об их проблемах. Во всех кабинетах ей наливали кофе и что-то спрашивали, а она пила и что-то отвечала. Когда она наконец оказалась в своем кабинете и уселась за компьютер, то вдруг почувствовала, что ее мутит. А не надо было столько кофе пить, упрекнула она себя. И сердце вон уже забухало, и пальцы дрожат. Придется переждать. Марина прилегла на диван. Хорошо, что Антон притащил этот диванчик сюда, так и не признавшись, где его отхватил. Кстати, где Антон, в который раз подумала Марина. Он на этой неделе вообще не заглядывал в их кабинет, во всяком случае, тогда, когда Марина сидела здесь. И не звонит. А почему ты сама ему не звонишь, спросила она себя. Потому что хочу, чтобы он позвонил первым, ответила она себе.

Работа не клеилась. Марина кое-как написала информашку, которую ей сообщили по телефону. И потратила на это больше часа. Может, напроситься куда-нибудь, кажется, сегодня какая-то презентация намечалась, или потихоньку сбежать домой? А что же делать с письмами?

Марина открыла свой почтовый ящик. За то время, пока она туда не заглядывала, пришло несколько новых писем. Она стала их читать, но Алины по-прежнему не открывала.

Неожиданно дверь шумно распахнулась, и в кабинет влетел растрепанный Антон. Весь верх его куртки был мокрым. Он чмокнул Марину в щеку, и она поежилась – его губы были холодными.

– Это не я, это дождь такой холодный, – извиняющимся тоном сказал Антон. – А тут у нас как тепло, благодать… Спасай друга, срочно горячего кофе мне!

– Ставь чайник. Только в компанию не зови, кофе я уже сегодня перепила, до завтра точно не смогу даже смотреть… Антонио! Мне показалось или ты бросил меня? – Марина смотрела на него выжидающе и чувствовала, как внутри все напряглось.

– Что значит бросил, Марин? Не понял… Ты забыла? Мы же договорились, что я с понедельника отправляюсь на боевое дежурство в центр информации и добываю там разведданные. Ну, ты даешь! Да, эта история, кажется, тебя совсем из колеи выбила…

Марина схватилась за голову.

– Господи, черт возьми, блин! Ну, все, конец света. Все признаки сошествия с ума налицо. И на лице, разумеется, тоже. Но почему же ты, гад такой, не звонил все это время? Знаешь же, что у меня с головой проблемы, что ж ты… – Марина всхлипнула.

Антон испуганно взмахнул рукой.

– Только не надо плакать, ладно? Не звонил, да, ну, дурак, ну прости! Но я не ожидал, что ты будешь переживать по этому поводу. Ты же с подругой, думал, она тебя утешила…

Значит, он все же обиделся. И ты бы на его месте обиделась, подумала Марина. Да и на своем обиделась бы тоже. Как же теперь загладить вину? Она подошла к Антону и, глядя на него исподлобья и заискивающе улыбаясь, обняла его за пояс и прижалась к груди.

– Подожди, подожди, – засуетился Антон. – Куртку сниму, она же мокрая, замерзнешь.

Но она прижалась еще сильнее. Тогда он наклонился и стал целовать ее в лоб, глаза, щеки. Но тут в коридоре что-то грохнуло, и Марина отпрянула от него.

– Чайник закипел, – сказала она. – Я тебе сделаю кофе.

– Не надо, я сам.

– Не хочешь, чтобы я за тобой поухаживала?

– Еще как хочу!.. Я тебе дам такую возможность…

Антон с чашкой сел рядом с ней возле компьютера. Он пил кофе, а сам смотрел на монитор. Марина сидела молча и ждала, когда он увидит письма со знакомым и ему адресом. Антон увидел.

– А почему ты их не прочитала?

Марина тоже хотела знать почему.

– В каких-то старинных сказках, китайских, кажется, герои в поисках истины добирались до края земли, а дальше не шли, дальше жили драконы. У меня такое чувство, что я уже добралась до края…

Антон посмотрел на нее. Марина сидела, сжавшись, как воробышек в промозглую погоду. И глаза ее казались потухшими, и голос ее неожиданно стал больным. Он положил руку на ее плечо.

– Не падай духом. Все пройдет. Ты же сама любишь повторять, что все проходит. Мы узнаем, кто любит такие дурные игры. Обещаю. И я ему с огромным удовольствием набью морду. Слышишь? Или на дуэль вызову. Точно! Он еще будет просить у тебя прощения!

– Ты так уверен, что это – он?

– Ты что-то узнала?

Марина покачала головой. Антон решительно открыл письмо Али, которое пришло в пятницу, и стал читать вслух: «Завтра решила съездить на дачу. Наверное, погожие деньки уже вот-вот закончатся, нужно их ловить. Не хочешь присоединиться? Могли бы приехать ко мне вместе с Верой, устроили бы посиделки в нашей беседке. Вокруг нее столько хризантем, даже несколько твоих любимых желтых. Ну, соблазнила тебя? Приезжай, есть о чем поговорить. А если честно, я просто по тебе очень соскучилась. Твоя Аля. Постскриптум. Хочешь, приезжай с Антоном».

Антон удивленно поднял брови.

– Со мной? А откуда она про меня знает? То есть… Что я говорю! Кажется, и у меня крыша уже слегка едет. Откуда игрок знает про нас с тобой?

Он посмотрел на Марину. Она пожала плечами.

– Я никому не рассказывала. Правда, никому. Только Веруне. Но я знаю, что это не она.

– Ладно. Давай второе прочтем.

Он стал читать письмо про себя, шевеля губами. Марина тоже хотела прочитать, но монитор был развернут так, что она не видела текста.

– Так, очень интересно, – сказал Антон, встал, подошел к окну и закурил. – И что же это за Катрин, в которую ты по-прежнему влюблена?

– Что ты несешь? – брови Марины взметнулись. Она развернула монитор к себе и стала читать письмо.

«Зря не приехала. Не увидела свои любимые желтые хризантемы. На даче, конечно, здорово, но одной все же скучно. В следующий раз просто возьму тебя за руку и потащу с собой. Можешь даже не стараться и не выдумывать никаких отговорок. Помнишь, как славно мы тут проводили время? Все посаженные тобой деревца прижились, и тебе непременно нужно посмотреть на них. В следующие выходные едем все вместе прямо с утра. Веруню тоже возьмем, а то она совсем отбилась от нашей стаи гадких утят. У меня еще осталось домашнее малиновое вино, помнишь, то, что мы ставили с тобой? Сделаем шашлык, посидим под звездами, поговорим за жизнь. А если будет идти дождь, залезем под одеяло и поставим что-нибудь из твоего любимого. Кстати, ты по-прежнему влюблена в Катрин? Ладно, об этом лучше расскажешь, когда мы будем там – в известном месте в неизвестное, но, надеюсь, ближайшее время. Твоя Аля, которая тебя любила еще до того, как узнала».

Марина вытерла слезы. Такое обычное письмо, такие простые слова. Будь Аля жива, Марина пробежала бы глазами эти строки, быстренько что-нибудь черкнула бы в ответ и забыла. Но теперь ей казалось, что эти слова писались прямо на ее сердце. Почему прежде Марина не откликалась, когда Аля говорила, что любит ее? Почему воспринимала как должное или вообще пропускала мимо ушей? «Твоя Аля, которая любила тебя еще до того, как узнала». Аля говорила ей это нечасто, но всегда с особой интонацией. И только сейчас Марина поняла это, вспоминая Алино выражение лица, ее голос. Аля умела сказать о своей любви, а Марина не научилась слышать. И не умела говорить о своей любви людям, которых, как ей казалось, она очень любит.

– Это такая большая проблема – я не умею показать свою любовь. Как же это делать? Проще любить на расстоянии, писать нежные письма, иногда звонить и спрашивать как дела, с интересом выслушивать ответ, прощаясь, говорить «Я тебя люблю. Целую». А как показать, что ты любишь, когда человек вот он, перед тобой? И показывать любовь каждый раз, изо дня в день, даже когда тебе плохо и не до любви? Что это – наука, искусство, что? И как это постичь? Может, мне вообще не дано?

Марина говорила вслух. Антон, все так же стоя у окна и сложив руки на груди, внимательно ее слушал. Она достала платок из кармана и стала вытирать лицо. Потом посмотрела на Антона так, будто впервые его видит.

– Ты еще здесь? Извини, кажется, я задумалась. Ты что-то меня спросил?

Антон растерялся. Он уже и сам забыл, что спрашивал.

– А! Да. Я спросил, кто такая Катрин? Ты в нее влюблена…

– Катрин? Вроде у меня нет знакомых с таким именем… О, боже мой! Аля имела в виду Катрин Денев. Ты же знаешь, я люблю французское кино. А Катрин Денев… Ну, ты, наверное, знаешь ее…

– Понятно. Извини, я уж было подумал… Нет, ничего, ерунда.  Слушай, очень кстати мы заговорили о твоих любимых французах. Нет ли среди твоих знакомых кого-нибудь по имени Люсьен?

– Есть один. Люсьен Дари.

– И как хорошо ты его знаешь?

– Как тебе сказать… Не очень. Но у нас с ним вполне дружеские отношения, он даже позволяет мне называть себя Люсьен Жанклодович, отзывается и на имя Люсик. А ты разве его не знаешь? Он ведь давно у нас. Сначала в службе Би-Би-Си работал, потом какую-то известную зарубежную газету представлял, потом какое-то информагентство… Я не успеваю следить за его перемещениями, да и ни к чему мне. Так что там с Люсьеном?

Антон торжественно помахал перед лицом Марины какими-то листочками. Марина недоуменно развела руками.

– Пока ты читала письмо, я успел проверить свои записи. Не зря же я торчал в центре информации. Смотри, время отправки последнего письма совпадает со временем, когда за нужным нам компьютером работал твой Люсик. Он знал Алю?

– Знал. Они познакомились даже раньше, чем мы с Люсьеном. Иногда мы втроем пили кофе у Али в кабинете.

– И болтали о том, о сем?

– Ну, да, конечно, болтали…

– А откуда этот француз так прекрасно знает русский язык, причем, разговорный? И говорит без акцента. Что меня еще удивило, он не падает в обморок от русских идиом, как это обычно делают многие иностранцы.

– Как раз это я могу объяснить. У Люсьена отец француз, а мать полька. Когда Люсьен был маленький, его отца заслали в Душанбе, развивать советско-французскую дружбу. Так что Люсьен десять лет учился в русской школе. Потом он закончил что-то в Париже, стажировался в Лондоне, еще где-то. Он, по-моему, на шести или семи языках свободно болтает и пишет. А знаешь, когда мы познакомились, он  пытался за мной ухаживать. Но я сразу дала понять, что он не в моем вкусе.

– Ты дала ему отлуп? Слушай, это же веская причина, чтобы обидеться. Может, этот парень только с виду дружелюбный, а сам злопамятный? Вынашивал планы отмщения и дождался наконец подходящего момента, а?

Марина рассмеялась, настолько нелепой показалась ей эта версия. Она решила, что уже пора выпить кофе, забыв, что еще не так давно поклялась не пить его до завтрашнего дня, и включила чайник.

– Зря ты отмахиваешься, – сказал Антон. – Многое сходится. Люсьен хорошо знает тебя, знал Алю, присутствовал при ваших разговорах и мог запомнить какие-то детали из вашей общей с ней жизни, которых оказалось достаточно для того, чтобы сочинять тебе письма. Отлично знает русский. Наконец, именно он сидел за нашим компьютером в нужный момент. А главное: у него есть мотив. Это тебе кажется ерундой – ну, подумаешь, отвергла очередного мужика. А вдруг ты сильно задела его самолюбие, может, он не привык к отказам? Смотри, как все здорово сходится. Марина, у нас наконец появился подозреваемый. Я думаю, нужно за ним последить еще. Где он сейчас работает?

Марина пожала плечами.

– Да я даже не знаю. Я его давно не видела… Знаешь, о чем я подумала? Вообще-то странно, что он приходит работать в центр информации, по идее, у него должно быть рабочее место в какой-нибудь редакции или агентстве.

– Вот видишь! Еще одна важная деталь. Он шлет послания из многолюдного места, где его трудно засечь. На рабочем месте мы его быстро бы вычислили. Что ж, надо признать, он не дурак.

Антон поднял палец. Он был сейчас похож на мальчишку, одержимого решением какой-то важной задачи. Марина с улыбкой наблюдала за ним. Рождается новый великий сыщик, усмехнулась она. Ну что ж, пусть. Но мысли о том, что письма пишет Люсьен, она не могла принять. Ладно, не буду пока говорить об этом Антону, решила она. Пусть горит. Это лучше, чем отстраненный интерес. И, возможно, он прав – Люсьен Дари стал первым подозреваемым и единственным. Больше в этот круг пока никто не попал.

ххх

За две недели от Али не пришло ни одного письма. Антон поскучнел. Он пытался было выяснить, где бывает Люсьен, чтобы установить за ним слежку. Но Люсьен неожиданно пропал. Марина через общих знакомых узнала, что Дари уехал в командировку в Лондон, но когда он вернется, никто не знал.

Дни текли то медленно, то неслись просто с какой-то безумной скоростью. В городе снова обострилась политическая ситуация, и у всех в связи с этим нашлись дела. Одни опять подались на площади бороться за справедливость и лучшую жизнь для народа. Другие пытались помешать им. Сам народ наблюдал за этой борьбой со стороны и без особого интереса, привычно готовясь пережить очередные потрясения и на всякий случай запасаясь продуктами. А журналисты, как всегда, носились по городу, пытаясь уловить, в какую сторону дует ветер, а если повезет, то и поймать его.

Марина особого рвения в этой ловле не проявляла. Выходила в свет, если только получала задание от шефа. Но если приказа сверху не поступало, она предпочитала сидеть в своем кабинете и обзванивать разные инстанции в поисках новостей. Иван Данилыч давно вернулся из командировки, но поговорить им все никак не удавалось, каждый день было слишком много суеты, в которую нужно было грамотно вписаться, а это требовало напряженных усилий. Впрочем, Марина и не слишком желала разговора с Московцевым, понимая, что тот будет задавать вопросы, на которые она не знала, как отвечать.

И все же этот момент наступил. В пятницу, уже в конце рабочего дня, Московцев зашел в их кабинет и уселся на диван. Марина сразу напряглась и даже сжала кулаки под столом. Антон удивленно смотрел на редактора. Иван Данилыч не имел обыкновения захаживать в кабинеты к подчиненным, в случае надобности он вызывал к себе, даже если разговор предстоял неделовой.

– Садись-ка рядом, – сказал он Марине.

Антон сразу вскочил, засобирался. Сказал, что подождет Марину в рекламном отделе, и вышел. Московцев вопросительно посмотрел на Марину.

– Да, Иван Данилыч, у нас с ним отношения, если вы об этом хотели спросить.

– Отношения? – он хмыкнул. – Нейтральное слово нашла, да? Могла сказать «роман». Ладно, не хмурься, не буду в душу лезть. Впрочем, лезть, наверное, придется, я же за этим и пришел. Не хочешь рассказать, что с тобой происходит? Я, конечно, понимаю, что я тебе не близкий друг, с которым такими вещами хочется поделиться… Но, мне кажется, что я имею право спросить. Расскажи, может быть, я смогу тебе помочь…

И Марина рассказала. Все по порядку. Спокойно, не запинаясь. Но внутри у нее каждая клеточка дрожала как от озноба.

Московцев слушал молча, иногда удивленно поднимая брови и приоткрывая рот, будто что-то собираясь спросить. Но ничего не спрашивал. Когда Марина замолчала, устало закрыв глаза, он встал, налил в чашку воды из чайника и медленно выпил. Потом снова сел рядом с Мариной и сцепил пальцы.

– Да, интересная история, – наконец сказал он. – Что ж, я понимаю твое состояние… Ты же извелась, девочка. Хорошо, что Антон с тобой. Значит, он уверен, что это работа Люсьена? А ты? Что ты думаешь?

– Иногда я готова согласиться с Антоном. Просто от безысходности. Но не думаю, что это Дари… Есть вещи, о которых он никак не мог узнать. Не мог подслушать. Допустим, он помнит какие-то детали из наших с Алей разговоров в его присутствии. Но откуда он мог узнать о моих отношениях с Антоном? – Марина могла бы добавить, что Дари тем более не мог ничего знать об их отношениях с Верой, но она, конечно же, не стала рассказывать о них Московцеву. – Есть еще один момент: Люсьен ведь никогда не читал нашей с Алей переписки, ни он и никто другой не может писать в Алином стиле, с ее словечками, оборотами…

Московцев согласился, что это действительно вряд ли возможно для постороннего человека. Однако других версий, на которые можно было бы переключиться, больше не было.

– Если все же допустить, что это Люсьен, почему он молчит уже две недели? Наскучило играть или затаился на время, ожидая развития событий?

– Наверное, ни то, ни другое. Он просто сейчас в командировке, в Лондоне.

– А что ему мешает посылать письма оттуда?

– Потому что его тогда будет легко вычислить. Во-первых, можно определить страну, а возможно, даже и конкретно компьютер, с которого шлют послания. Данияр ведь определил, что письма мне шлют из центра информации, и даже номер компьютера. Во-вторых, в Англии у него может не оказаться под рукой компьютера с русской клавиатурой, значит, текст придется набирать на латинице. Конечно, существуют еще ноутбуки. Но насколько я знаю, у Люсьена своего ноутбука нет – украли, а новый он так и не купил. Дари, конечно, понимает, что ему вряд ли удастся сохранить инкогнито, если он напишет из Англии. Если, разумеется, это все же он.

– Пожалуй, ты права. Судя по твоему рассказу, игрок вовсе не глуп. Остается ждать его приезда. И тогда уже решать, что делать дальше. Если, конечно, он снова начнет посылать тебе письма. Сейчас мы все равно ничего больше не придумаем. – Московцев посмотрел на часы. – Поздно уже. Давай по домам. Я тебя подвезу. Ах, да, забыл, тебя же Антон ждет. Я очень хочу тебе помочь, Марина. Пожалуйста, помни о том, что у тебя есть еще и я. Хорошо? Так, ладно, беги, до свидания, а мне нужно зайти в свой кабинет за плащом…

Московцев уже открыл дверь и переступил через порог, но Марина остановила его.

– Иван Данилыч, а вы хорошо знали Левитину?

Московцев обернулся и с удивлением посмотрел на Марину. Он снова сел рядом с ней на диван, достал сигарету и стал ее мять в пальцах. И только когда она рассыпалась на крошки окончательно, он сказал:

– Странно… Я был уверен, что ты знаешь. Значит, Аля решила не рассказывать никому…

– О чем, Иван Данилыч?

– Выходит, мне тоже есть о чем рассказать тебе. – Московцев пошарил по карманам, нашел еще одну сигарету и стал и ее мять, пока от нее ничего не осталось. – Да, я понимаю Алю… Когда боль не проходит, рассказывать, наверное, просто невозможно. Столько лет прошло, а мне сейчас тоже трудно говорить… Но лучше, если ты будешь знать…

Они встретились на первом курсе института. Это была любовь не с первого, а, как они сами шутили, со второго взгляда. Как только Аля узнала, что беременна, Московцев потащил ее в загс. Им было так хорошо вдвоем, как может быть только в двадцать лет. Возраст, когда не нужно ничего, кроме любви. А она у них была. Ее было так много, что они готовы были ею поделиться с тем, кто еще только собирался стать самым главным человеком в их семье.

– Мы с Алей сняли комнату в доме через двор от ее родителей. Аля почти весь день проводила со своей мамой. Они обожали друг друга. А вечером я приходил с работы, и моя жена возвращалась в нашу комнату…

У Московцева перехватило дыхание. Он закашлялся, вытер рот носовым платком. Марина подумала, что он не сможет рассказывать дальше и уже хотела предложить перенести их разговор на потом. Но Иван Данилович продолжил:

– Знаешь, не буду рассказывать, как нам хорошо было вместе. Это невозможно рассказать. Скажу только, как, может быть, это ни банально прозвучит, что эти месяцы, наверное, были самыми счастливыми и в моей, и в Алиной жизни. Когда при мне заводят разговоры о том, что такое счастье, существует ли оно вообще, я молчу. Может, оно и есть, но нам перепадает его совсем чуть-чуть, в такой малой дозе, что и не успеваешь что-либо понять. Однако и этой дозы иногда бывает достаточно, чтобы потом всю жизнь ощущать себя… не знаю, какое слово тут придумать… в общем, наркоманом. Но тебе уже больше никогда ничего подобного не дают. И это самое печальное, даже больное разочарование. Искать счастье самостоятельно бессмысленно. Не мы решаем. Да, я фаталист. Стал им после того, что случилось с нами…

Он снова замолчал. Не мигая, смотрел в какую-то точку на полу, словно там показывали ему картины его прошлой жизни. Марине стало холодно, ее начинала охватывать нервная дрожь. В последние недели такое состояние стало для нее почти что привычным. Она испугалась, что не выдержит напряжения и сорвется. Московцев тяжело вздохнул.

– В тот вечер Аля, как обычно, возвращалась от родителей. Я задержался на работе и не встретил ее. Было еще не поздно. Во дворе даже дети играли. Аля шла через двор, и вдруг перед ней вырос парень, схватил ее за плечи и стал с силой трясти. Молча. Аля закричала. Тогда он швырнул ее в арык и убежал. Аля упала на живот… Спасти ребенка не удалось. Ему было уже почти полгода… Мы с Алей решили, что если родится девочка, мы назовем ее Мариной…

Марина с ужасом смотрела на его белое лицо. Она не могла даже вздохнуть, казалось, горло перетянуто веревкой. Еще немного, и она задохнется. Она испуганно вскочила и забегала по кабинету, пытаясь восстановить дыхание. Как жалко, что здесь нет Антона, прижаться бы сейчас к его теплому телу. Почему эта история так подействовала на нее? Что он сказал в конце? «Мы назовем ее Мариной»… Боже мой, боже мой!

– Марина, ну что ты мечешься, сядь, пожалуйста. Зря я тебе рассказал. Аля не хотела вспоминать, и мне не нужно было. Я даже не ожидал, что будет так больно, ведь столько лет уже прошло…

– А что было потом?

– Але сказали, что детей у нее не будет. Мы с ней были вместе еще почти два года, а потом расстались. Замуж она больше не вышла. А я больше не женился. Я любил только ее, другую женщину не смог бы. Конечно, были у меня женщины, но ни одной подолгу…

– Вы поэтому не пришли на похороны? Вы, кажется, куда-то уезжали…

– Для всех я был в командировке. Но на самом деле неделю просидел дома. Нет, не пил, это было бесполезно.

– Вы не пытались вернуться к ней? Она вас разлюбила?

– Думаю, не разлюбила. Да, несколько лет я уговаривал ее, но Аля однажды сказала, что ей не дано быть женой и матерью, значит, так тому и быть, она не хочет плыть против течения. Она такая. Наверное, ты знаешь…

– Нет, не знаю, – сказала Марина. Не успела узнать за пять лет – коротенький отрезок времени, казавшийся теперь таким крохотным, сжавшимся в едва различимую пружинку в сложном механизме огромных часов. Но теперь я постараюсь узнать тебя, Аля. Пожалуйста, напиши. Марина даже не поняла, что снова думает о ней так, будто она по-прежнему где-то есть, совсем рядом, нужно только пойти туда. «Куда туда?!» – стукнуло в виске. Ты уже навсегда потеряла эту возможность…

В кабинет заглянул Антон. Он переводил растерянный взгляд с Марины на Московцева и обратно. Наконец, решился спросить, не пора ли всем по домам. Иван Данилыч согласился, что давно пора, извинился, что задержал их, и ушел.

Всю дорогу до дома Марина и Антон молчали. Марина была непривычно тихая. Она очень устала, и сил ее едва хватило, чтобы добраться до постели. Антон боялся приставать с расспросами, понимал, что не время. Он помог Марине раздеться и заботливо уложил ее, а сам отправился в кухню и просидел там больше часа с бокалом вина, к которому так и не притронулся. Потом долго стоял под душем. Когда он, очень тихо, залез под одеяло рядом с Мариной, увидел, что она не спит. В свете луны, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы, он разглядел ее опухшее от слез лицо. Она всхлипнула. Он прижал ее к своей груди и стал потихоньку укачивать:

– Don’t cry, my baby, don’t cry…

 

ххх

Письмо пришло. Марина прочитала его и совершенно растерялась. Она уже и не пыталась что-либо понять. Антону она сказала:

– У меня такое ощущение, что я – компьютер самого первого поколения. В меня кто-то загружает программу, которая не по моей мощности, я ее просто не могу освоить. Что делает компьютер в таком случае? В лучшем случае – зависает. Хорошо, если у него не перегорают внутренности от немыслимого напряжения. Я пока что в стадии «лучшего случая». Зависла, понимаешь? Программа дала сбой, и в моей голове образовалась какая-то черная дыра, в которую улетучились все мысли… Слушай, прочту тебе письмо.

«Привет, мой любимый гадкий утенок! Наконец я вернулась домой. Почти две недели проторчала в неприятно мокром Лондоне. Подробностей сейчас не проси. Пусть у тебя будет повод прибежать ко мне. Ты ведь хочешь? Вот тогда все и услышишь о моей неожиданной командировке – заслали на стажировку в аглицкое информагентство. Как славно, что у нас все еще тепло, осень такая замечательная – больше нигде такой не дают. Уж в Лондоне особенно. Не везет мне там с погодой. Третий раз попала в туманы и серые краски. Ну, все, все, остальное приберегу для нашей встречи. Надеюсь, ты простишь меня, что не писала тебе из дальних стран? Загрузили нас там по полной. Кстати, мне кто-то сказал, что в одно время со мной в Лондоне был и Люсьен Дари. Однако мы с ним нигде не пересеклись, что очень странно. Ладно, надеюсь, здесь пересечемся, хочется мне с ним поболтать кое о чем. Не терпится увидеть тебя и узнать, как ты поживала без меня. Все ли у тебя ладно с Антоном? Жду тебя! Целую и люблю. Твоя Я».

– Я его уже раз двадцать прочитала…

– Объясни, что тебя так потрясло в нем? – попросил Антон.

– Аля в последний раз была в Лондоне года два назад, осенью. На стажировке в известном информагентстве, две недели. И тогда она, вернувшись домой, прислала мне письмо – почти точь в точь такое, как то, что пришло сегодня. За исключением слов о Люсьене Дари. Мы-то как раз с ним, пока Аля была в Лондоне,  подружились и виделись каждый день, подолгу сидели в кафе… Вот тогда он и попытался ухаживать за мной, а я не захотела других отношений с ним, кроме дружеских. Ну, я тебе рассказывала уже. Я тогда только что пережила… хм… любовную драму. Разговаривать с мужчинами я еще могла, но о более близких отношениях даже и думать не хотела… Антон, должны же быть какие-то объяснения? У тебя в голове мысли есть или ты тоже завис?

Антон отрицательно покачал головой и развел руками. Потом попросил время на размышления. Марина дала. Уж чего-чего, а времени на размышления было сколько угодно. Она сама только этим и занималась. Ей это представлялось игрой, что-то вроде тетриса. То ее размышления просто хаотично падали друг на друга, образуя нагромождение шатких фигур. То, как ей казалось, начинали укладываться в стройные ряды. Однако, уложившись, они тут же распадались и исчезали, и нужно было складывать их в новый ряд, а они снова растворялись…Только в игре можно было набрать очки, а Марине от ее даже вроде бы складно уложенных размышлений не было никакой пользы.

– Пойду-ка я, пожалуй, в центр информации наведаюсь, – надумал наконец Антон.

Марина даже не спросила зачем, только и кивнула: хорошо, иди. Сама она решила запереться в кабинете изнутри и немного полежать на диване. От нервных переживаний у нее стала часто болеть голова, неожиданно начиналось сердцебиение. Поначалу она старалась перетерпеть, но потом не выдерживала – глотала болеутоляющие таблетки и повсюду стала таскать с собой корвалол.

Только она свернулась на диване калачиком, как зазвонил телефон. Московцев попросил зайти к нему. Марина нехотя поплелась. Сил на разговоры не было.

Московцев, увидев ее, покачал головой. Марина тоже покачала: да, знаю, выгляжу как после смертельной схватки с врагом. Он показал рукой на стул. Она села и прижала ладони к столешнице.

– Вид у тебя, конечно… Тебе нужно отдохнуть. Или лучше развеяться. Тут группу стажеров набирают в одну английскую газету. Я и подумал, а почему бы тебе не подключиться? Ты ведь давно уже никуда не ездила. Поедешь на пару недель. В Лондоне сейчас, конечно, дожди… И все равно там хорошо, поверь мне.

– Господи, ну почему снова Англия? Других стран, что ли, на свете нет?

– Не понял… А куда ты хочешь?

– Да я никуда не хочу. Хочу, чтобы меня наконец оставили в покое. – Марина ощутила на губах соленый вкус. И откуда только взялись слезы в ее глазах, казавшихся ей пересохшими впадинами на лице.

– Ты получила новое письмо? – догадался Московцев. – Рассказывай.

– Лучше сами прочтите, – Марина открыла свою почту в редакторском компьютере. А когда он прочитал, рассказала ему то же самое, что и Антону.

Иван Данилович хмуро выслушал ее.

– Не знаю, что и сказать. Ничего не приходит в голову, в смысле – ничего разумного. Даже если это игра, то она уже выходит за рамки. Давай не будем гадать. Бери-ка ты Антона и отправляйся домой. Устройте вечер отдыха. Или ложись спать. Завтра, если не захочешь, не приходи на работу, разрешаю. Антона тоже можешь дома оставить.

Марина даже не поблагодарила Московцева. Она плохо представляла себе, что можно предпринять, чтобы действительно отдохнуть. От всего. Если игрок добивается, чтобы она сошла с ума, скоро он сможет праздновать победу.

Марина решила дождаться Антона и пойти с ним домой. Сейчас, наверное, этот вариант все же был самым приемлемым для нее.

Надо же, опять Англия. Свет клином сошелся на ней, что ли. А впрочем, какая разница? Было бы легче, если бы это была, скажем, Франция? И все же интересно, почему все-таки Англия? Ах, да боже мой, причем здесь она вообще! Тебе ведь письма не оттуда шлют. А откуда? С того света? Есть ли там страны и города? Есть ли там компьютеры?

Марина поняла, что все вопросы задает вслух самой себе, сидя на диване в своем кабинете. Нужно срочно чем-нибудь заняться или прогуляться по кабинетам, пообщаться с народом. Она уже была в коридоре, когда в кабинете зазвонил телефон. Пришлось вернуться. Московцев дал ей задание – поприсутствовать на презентации нового национального проекта в Минздраве. Это было очень кстати, хотя раньше Марина непременно начала бы ныть, что нельзя посылать молодую женщину на вечернее задание без оружия или хотя бы одного телохранителя.

Минздрав был недалеко, и уже через пятнадцать минут Марина сидела в зале для пресс-конференций. Но не вертела, как обычно головой, выглядывая знакомых. Она даже не заметила, что кто-то уселся с ней рядом, и не почувствовала пристального взгляда. И только когда кто-то положил ей руку на плечо, повернулась.

– Вот так встреча! Мы с тобой не виделись, кажется, целую вечность. Где пропадаешь, почему тебя не видно? Я соскучился и ужасно рад тебя видеть, честное слово. Давай, пока время есть, рассказывай, как живешь. А ты хорошо выглядишь. Не вру. Правда, ты немного бледная. И взгляд у тебя какой-то… усталый, что ли. Не пойму. Скажи что-нибудь, а то я один болтаю. Ты хоть немного рада мне, а?

Марина слушала Люсьена и не могла понять, что творится в ее душе. Встреча была слишком уж неожиданной. Сначала ее обдало холодом, потом бросило в жар. Она не знала, что и как говорить и только ощущала на своем лице глупую улыбку, которую никак не удавалось согнать.

Люсьен ждал. Марина не могла собраться с духом, чтобы хотя бы поздороваться. Она видела, как брови Люсьена поднимаются все выше. Еще немного, и он обидится, и тогда труднее будет спросить его о письмах. А как вообще спрашивать?

Марина показала рукой на горло, что, мол, болит и начала усиленно прокашливаться. Люсьен озабоченно наблюдал за ней.

– Извини, говорить трудно, – хрипло прошептала Марина. – Не ожидала тебя увидеть здесь. Ты ведь никогда не ходил на презентации проектов. А, кстати, ты давно вернулся из Лондона? Как тебе там?

Марина едва не спросила, виделся ли он в Лондоне с Алей, но вовремя прикусила язык.

– В Лондоне туманы, нудные дожди и серые краски. В это время года туда лучше не ездить. Хотелось скорее вернуться. Хорошо, что здесь еще тепло, осень такая замечательная. Что с тобой, почему ты так смотришь, я что-нибудь не то сказал?

Марина смотрела на него не мигая. Она просто застыла. Эти слова про дожди и серые краски, замечательную осень… Это он, это все-таки он! В висках застучало так, будто кто-то сидел в ее голове с колотушками и только и дожидался сигнала, чтобы пустить их в ход. Марина с силой прижала пальцы к вискам и начала их тереть, но от этого стало только хуже.

Так вот значит как. Неужели все и в самом деле так просто? Дари решил ей отомстить за то, что случилось почти два года назад? Выходит, он ждал подходящего случая, а сам улыбался ей как ни в чем не бывало, рассыпался в любезностях, притворялся другом? Ну, ладно, не другом, а приятелем, какая теперь разница. А подходящий случай, получается, это смерть Али? Неужели я так обидела его, что он смог опуститься так низко, так мучить меня?

Марина посмотрела на Люсьена. Он задумчиво разглядывал сцену, где за длинным столом уже рассаживались минздравовские чиновники и спонсоры проекта. Почувствовав Маринин взгляд, он повернулся к ней.

– Что с тобой? – шепотом спросил ее Люсьен. – Мне кажется или ты и в самом деле не совсем здорова? Я имею в виду не твое горло. Ты очень странно смотришь на меня. Хочешь что-то сказать, спросить? Может, ну ее, эту презентацию? Давай потихоньку сбежим, посидим где-нибудь, поговорим, а?

Люсьен пытался заглянуть Марине в глаза, она отводила их.

– Давай немного посидим для приличия, а потом сбежим, – наконец согласилась Марина. Ей нужно было хоть немного времени, чтобы взять себя в руки и подумать, как себя вести с ним. Хотя она понимала, что ни то, ни другое ей не удастся.

 

ххх   

В кафе было шумно, но это сейчас как раз было и хорошо. Они устроились за столиком у окна. От вина Марина решительно отказалась. Люсьен заказал два кофе и ее любимые миндальные пирожные. Не забыл, машинально отметила про себя Марина.

Они сидели молча до того момента, когда официант поставил перед ними кофейные чашки. Отхлебнули по глотку. И это словно послужило сигналом к тому, что можно начинать разговор. Марина знала, что он будет непростой. Но мог ли об этом знать Люсьен? Почему он такой напряженный? Догадывается?

Марина вздрогнула от звонка, так и не успев произнести ни слова. Это был Антон. Он спросил, куда за ней прийти и намекнул, что есть новости. Марина сказала, что у нее важная встреча и она перезвонит.

Люсьен уже допил свой кофе и подозвал официанта, чтобы заказать еще. Они снова стали молча ждать, когда принесут заказ. Марина оставила безуспешные попытки успокоиться и все больше нервничала.

– Марина, ты хочешь поговорить со мной о чем-то важном? Я теряюсь в догадках, вижу, как ты нервничаешь. Может, тебе помочь? Это касается меня, тебя, нас обоих, наших общих знакомых?

Марина кивнула. Да, это касается и тебя, и меня, и наших общих знакомых. Вернее, одной общей знакомой. Только не делай вид, что ты до сих пор не понял ничего. Впрочем, тебе это неплохо удается. Лучше, чем мне. Оно и понятно. Это ведь не тебя изводили столько недель…

Марина глубоко вздохнула. И повторила вслух все, что только что произнесла про себя. При этом она не сводила глаз с лица Дари. И с каждым предложением ее голос становился все жестче.

В его лице ничего не дрогнуло. Оно оставалось спокойным, и только глаза слегка сощурились. Вот это выдержка, подумала Марина. Сейчас он скажет, что не понимает, о чем речь, и попросит повторить все на бис, но уже с внятными комментариями.

– Так, я совершенно ничего не понял, но, похоже, случилось что-то серьезное, – наконец сказал ее визави. – По твоему лицу вижу, что не веришь мне. Прости, но я в самом деле… Ты объяснишь? Хотелось бы и мне знать, в каком преступлении я повинен…

Марина слушала его, скривив губы в презрительной ухмылке. Конечно, кто бы сомневался, господин Дари, что вы скажете именно то, что сказали. Как же вы скучны! Ладно, хотите объяснений, пожалуйста. Только сначала один вопрос. Она решила не ходить кругами, а задать его в лоб.

– Думаю, Люсьен, ты мог запомнить наши разговоры с Алей, прочитать какие-то ее письма, воспроизвести ее стиль… Талантливому человеку все подвластно, да? Но вот что не понимаю: как ты узнал о Константине, о Вере, об Антоне?

И вновь в лице Дари Марина не заметила никаких изменений, оно не дрогнуло, в глазах не появилось недоуменного вопроса.

– А, так я не в одиночестве совершил преступление, у меня есть подельники? Вера и Антон. Забыл, кто еще? Ты его первым назвала… Расскажи теперь, что мы такого натворили?

Марина сникла. Ее предчувствие разоблачения улетучилось с какой-то невероятной скоростью – было ощущение, что этот процесс произошел физически, потому что внутри тела вдруг возникла скребущая боль.

И почему у нее возникла дикая мысль, что это делает Дари? Ведь она не подозревала его всерьез, даже была уверена в его непричастности. Люсьен не знает ни Веру, ни Антона, не знает о взаимоотношениях Марины с ними. Да и вряд ли он мог запомнить их болтовню с Алей. К тому же в письмах есть такие детали, о которых уж точно никто не знает. Только она и сама Аля. Я возвращаюсь к мысли, которая уже у меня возникала, поняла Марина. Письма приходят из потустороннего мира. Ну и почему бы не допустить такого и не перестать изводить себя? И придется ведь допустить. Все равно других вариантов, похоже, нет. Наверное, можно привыкнуть… Привыкну, усмехнулась Марина, а потом неожиданно выяснится, что у шутки все же есть автор.

А что теперь делать с Дари? Вон он как смотрит. Сейчас снова потребует объяснений. И что? Обратить все в шутку не получится, у нее просто не хватит сил для притворства. Ничего не объяснять еще хуже. Что он о ней подумает? А это так важно? Вроде не очень. Что ж, попрощаться и уйти? Нет, это самый плохой вариант.

– Понимаешь, Люсьен… Прости, что наехала на тебя. Не обижайся, хорошо? Просто такая история… В общем, меня кто-то разыгрывает, очень нехорошо. Я не могу вычислить, кто. Конечно, это меня злит, иногда даже приводит в ярость. Но больше, честно говоря, изматывает…

– Ты что, решила, что это я? Зачем мне…

Марина рукой сделала ему знак замолчать.

– Нет, нет! Я знала, что это не ты. Не пойму, что вдруг на меня нашло… Скажи, что не сердишься…

Она просительно смотрела ему в глаза и виновато улыбалась. Да ладно, не переживай так, я не сержусь, сказал Люсьен. Но по его нахмуренному лицу было видно, что все сказанное Мариной задело его достаточно сильно. Что ж, когда тебя в чем-то подозревают, а ты ни сном, ни духом, это и в самом деле, мягко говоря, неприятно, думала Марина. Еще неизвестно, как бы она повела себя, если бы ее обвинили… Она поймала себя на том, что пристально смотрит на руку Люсьена, которой он комкал салфетку. Значит, все же нервничает, не такой уж он непробиваемый? А с чего бы ему так нервничать, если он не виноват? Марина украдкой посмотрела на лицо Люсьена. Он сидел, опустив глаза.

– Люсик, ну взгляни ж на меня!

Марина глупо хихикнула, и ей самой стало противно от своего приторного заискивания. Она хлопнула ладонью по столу. Люсьен вздрогнул и поднял глаза. Марина ухватилась за этот взгляд, но, как ни старалась, ничего не смогла прочитать в  темных глазах. И опять сомнение заскреблось в ее душе. Наверное, я никогда не научусь понимать людей, тоскливо подумала она. Вот он сидит передо мной, с виду такой спокойный, только руки выдают напряжение. А, может, мне это только кажется, и он комкает салфетку просто так, чтобы хоть чем-то заполнить тягостное молчание.

– Может, ты все же что-то скажешь? – Марина снова попыталась заглянуть в его глаза. – Ты так рассердился, что не хочешь даже ругаться?

Люсьен бросил скомканную салфетку в пепельницу. Потер руки, будто счищая с ладоней невидимые крошки, потом достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет. Протянул ее Марине, она отказалась.

– Разве ты куришь? – удивилась она.

– Ты уже просто забыла. Ты же жаловалась, что мы с Алей  обкуриваем тебя со всех сторон…

– Ах, да, да, – кивнула Марина. Она вспомнила, как они однажды сидели втроем в Алином кабинете. Рабочий день уже закончился, и можно было никуда не спешить. Они и не спешили. Пили кофе, потом Аля достала из шкафчика бутылку белого полусладкого вина. Марина даже вспомнила, как оно называлось. Господи, как же было хорошо тогда! Тепло, спокойно на душе, хотя на улицах города продолжали кипеть малопонятные страсти. А они сидели, закрывшись в своем крохотном мирке, где все любили друг друга. Так, во всяком случае, казалось Марине. Люсьен и Аля подтрунивали над ней. Аля – нежно, словно прикрывая собой маленькую девочку Марину от всех неприятностей и невзгод, от чужих насмешек. И от темных глаз Дари. Аля знала, что нельзя отдавать Люсьену маленькую девочку Марину…

– О чем ты думаешь? – Марина услышала, будто сквозь какую-то слуховую пелену, вопрос Люсьена и с сожалением вернулась за столик в кафе. Но ощущение, что с ними вместе за столиком сидит Аля, теперь не покидало ее.

– Ты вспоминала Алю? – догадался Люсьен. – Знаешь, я тоже часто думаю о ней. Хочешь, открою тебе тайну? Я был безумно влюблен в Алю. И она знала об этом. Не смотри на меня такими дикими глазами…

Марина отхлебнула кофе, поперхнулась и закашлялась. Вот так так! Вот тебе и французский мальчик Люсьен Дари. Он был безумно влюблен. И Аля знала. Почему же об этом не знала я, думала Марина. Неужели ему удавалось так искусно скрывать, или я была настолько слепа, что не видела того, что происходило с близкими мне людьми? Но тогда чего ж он за мной ушивался? Значит, это была всего лишь игра?

– Думаешь, чего ж я тогда разыгрывал влюбленного в тебя?

Марина вытаращила глаза. Она что, вслух его спросила об этом, что ли?

– На самом деле ты мне очень нравилась. Правда. Но Аля… Это была женщина моей мечты, уж прости за такую тривиальность. Но я сразу понял, что мне никогда не завоевать ее. Вот я и стал разыгрывать из себя эдакого бесшабашного парня, который не прочь приударить за красивой женщиной. Но тут выяснилось, что и тебя я не в состоянии завоевать. И тогда я ушел…

Марина грустно улыбнулась. Да, Люсьен из их жизни исчез неожиданно. Но Аля и Марина недолго переживали по этому поводу. Им было хорошо и вдвоем. Марина тогда, расставшись со своим любимым, избегала мужчин и терпела общество Люсьена только ради Али. И она даже не задумывалась, нужно ли внимание мужчин Але. Аля избегала разговоров на эту тему. Марина не спрашивала. Не то чтобы ей совсем было неинтересно, но она решила, что Аля сама все расскажет, когда придет время. Но время не пришло. Оно обмануло их обеих. И все вопросы, которые Марина так и не задала, теперь мучили ее. Они представлялись ей в виде частокола, острые концы которого упирались ей в какое-то больное место и постоянно раздражали его. Ну почему, почему я не задала их Але, думала Марина. Теперь я никогда ничего не узнаю. А если бы узнала, это что-то бы изменило, тут же спрашивала она себя. Стала бы я относиться к Але по-другому, хуже или лучше, стала бы больше любить ее?

Марине так сильно захотелось увидеть Алю прямо сейчас, взять ее за руку, что ей стало плохо, глаза мгновенно стали мокрыми. Она схватила салфетку и начала ее комкать, как это несколько минут назад делал Люсьен.

Марина подняла глаза и с удивлением увидела, что они с Люсьеном все еще сидят в кафе. У Люсьена был отсутствующий вид. Видимо, и он был сейчас не здесь. Марина заметила, что одна щека у него мокрая. И ее глаза тут же снова наполнились слезами.

 

ххх        

Она третий день сидела дома. Московцев разрешил, объявив на работе, что Марина простудилась и некоторое время коллективу придется обходиться без нее. Коллектив повздыхал, сочувствуя заболевшей, и передал через Антона – об их отношениях уже все прознали – чтобы Марина побыстрее возвращалась. «Мы ее любим, так и скажи ей, и ждем с нетерпением. Марина об этом прекрасно знает», – сказала Динара. Да, Марина об этом знала. Но возвращаться в «рабочий строй» ей пока что совсем не хотелось.

Сегодня она проснулась поздно, почти в двенадцать. Антон позвонил с какой-то пресс-конференции, спросил, чего ей хочется на ужин. Марине ничего не хотелось, ни на обед, ни на ужин. Она очень мало ела, зато кофе поглощала в таких количествах, что ей уже стало казаться, что ее организм переполнен им. Порезав о разбитую чашку палец, она удивилась, когда увидела, что из ранки потекла красная, а не коричневая жидкость. Она даже машинально понюхала кровь и лизнула ее, чтобы убедиться, что это не кофе.

Кое-как почистив зубы, Марина забралась в горячую ванну. За три дня больного безделья она решилась наконец подумать о том, что происходило в ее жизни последние месяцы. Она помнила почти наизусть все письма, которые приходили к ней от Алиного имени. Она вновь и вновь прочитывала их в уме, напрягая при этом все тело, словно это могло ей помочь что-то понять. Нужно перестать метаться и психовать, сказала она себе в который раз. И громко рассмеялась. Если бы Антона не было с ней рядом все это время, наверное, она бы смеялась по-другому и в другом месте. А что, точно, давно бы упекли в дурдом, подумала Марина. «А тут вот у нас лежит тихо помешанная Даневич» – Марина представила, каким тоном эти слова произносит врач-психиатр на утреннем обходе, демонстрируя ее в качестве наглядного пособия зеленым студентам, а она сидит перед ними растрепанная в драном халате на продавленной кровати и по-идиотски улыбается. Почему продавленной? Марина снова засмеялась. Так это и есть все ее представления о дурдоме – продавленная кровать и идиотская улыбка? «Господи, и о чем я только думаю!», одернула она себя.

Вода остыла, и Марина начала замерзать. Она вылезла из ванны, закуталась в большое полотенце, немного постояла перед кухней, размышляя, есть ли необходимость в принятии пищи. Но ее организм на этот вопрос не откликнулся, и Марина решила, что лучше всего снова залезть под одеяло и отключиться. Мимоходом она заглянула в зеркало и спросила у бледной женщины: ну что, мон ами, это и есть та самая растительная жизнь, которую ты так хотела? Не знаю, прошла ли ты свою жизнь до половины, но в сумрачном лесу ты уже оказалась, девочка. Ой, в каком сумрачном…

Вечером Антон приготовил спагетти с каким-то, по его выражению, обалденным соусом. Готовил он и в самом деле хорошо. Марина, чтобы не обидеть его, немного поела и даже не забыла похвалить его кулинарные способности. Он налил в бокал вина и заставил Марину выпить, хотя бы немного. Потом посадил ее к себе на колени и стал молча гладить по спине и плечам.

– А ты не болтливый, – сказала Марина.

– Ты хочешь, чтобы я болтал? – Антон удивленно приподнял брови. – Я был уверен, что ты терпеть не можешь болтунов.

– Не могу, – кивнула Марина. – Но сейчас я бы потерпела… Знаешь, мне стало тяжело оставаться одной. Меня мучает чувство вины. Мне кажется, я была такой глупой, толстокожей, не видела и не понимала таких, в сущности, простых вещей… Я была плохим другом для Али. Почему она меня терпела?

– Потому что любила. Все мы такие – глупые и непонятливые. Ты ни в чем не виновата, не нужно есть себя, – Антон заглянул в ее глаза. – Слышишь меня?

– Ты меня защищаешь от меня самой? Ты меня удивил… У меня была подруга. Если я говорила, что вот я такая-сякая, что-то не так сделала, она любила раскладывать по полочкам мою вину и анализировать ее. Она говорила: что ж, дорогая, давай разберемся, по какой такой причине ты то-то и то-то сделала неправильно и как нужно было сделать.

– И ты ее, в конце концов, послала?

– Да, мы с ней давно разбежались. А как ты догадался?

– Не знаю, как ты могла с ней дружить. Я бы не смог. Когда я знаю, что что-то не то сотворил, я сам себя так корю и поедом ем, как больше никто не сможет. И в такой момент, чтобы совсем не пропасть, мне нужен рядом человек, который не станет рассказывать мне, какая я сволочь, а скажет: хватит мучиться, все мы бываем дураками и делаем много чего, о чем потом жалеем. Вот для чего, по-моему, нужны близкие люди – чтобы говорить такие вещи тогда, когда это необходимо.

Марина долго молчала. Потом прошептала:

– Спасибо, Антонио…

 

ххх

Марина уже почти примирилась с тем, что не может узнать, кто ей пишет письма. А они последнюю неделю приходили каждый день. Они были короткими, по нескольку строчек. Аля неизменно спрашивала, когда Марина придет к ней в гости. Так и привыкну, пожалуй, думала Марина. Но последнее письмо снова заставило ее засомневаться в том, что к ним можно привыкнуть.

«Привет, дорогая моя! Я тебе еще не надоела? Прости, что закидала тебя своими посланиями. Наверное, пришло время объяснить почему. Знаешь, я не ожидала, что Иван расскажет тебе о нас, о нашем не родившемся ребенке… Вот и писала тебе каждый день ни о чем, наверное, пыталась набраться храбрости… Нет, я не жалею о том, что Иван рассказал. Но я знаю, как эта давняя история больно тебя задела. Думаю, ты понимаешь, почему я не хотела вспоминать ее и никогда тебе не рассказывала. Видишь, я и сейчас не могу говорить об этом, путаюсь в словах. Лучше бы, конечно, поговорить при встрече. Почему ты не приходишь?». Обычного прощания и подписи под этим письмом не было.   

В душе Марины все всколыхнулось с новой силой, все ее страхи, вопросы, сомнения… Вот только подозревать, как и прежде, было некого.

– Антон, ну кто мог подслушать наш разговор с Иваном Данилычем, а? Я ведь не рассказывала о нем никому, понимаешь? А я ничего не понимаю! Ну, кто это, кто, кто? – Марина почти кричала и размахивала руками. Антон хватал ее за плечи и пытался успокоить.

Вдруг Марина замерла.

– А… может быть, это ты, Антон? – спросила она, и лицо ее вытянулось. – Ты ведь тогда был в редакции, мог подслушивать за дверью… Ну скажи, что это ты, и давай покончим с этим. Ты ведь видишь, что я уже не выдерживаю… Антон, пожалуйста!

Но Антон молчал. Марина заплакала и села на диван. Антон сел рядом, взял ее за руку.

– Даже не знаю, что сказать… Ты ведь знаешь, что это не я…

– Знаю, знаю, – всхлипнула она. – Прости…

Антон сделал крепкого кофе. Они пили его молча. Говорить не было сил. Постепенно Марина успокоилась.

– Как просто выбить меня из колеи, а, Антонио? – слабо улыбнулась она. – Как думаешь, меня уже можно считать полноценной нервнобольной?

– Еще нет, – улыбнулся Антон. – Ты сильная, не так просто тебя выбить из колеи, как ты думаешь. Давай еще раз просчитаем все варианты.

– А они вообще есть? Что просчитывать? Мне уже начинает казаться, что без вмешательства какой-нибудь потусторонней силы мы вообще никогда ничего не узнаем… О, черт! – Марина вдруг хлопнула себя по лбу. – Вот кто нам нужен – Константин. Но только где его искать? У меня же телефона его нет, я даже не знаю, где он работает… Ну почему, когда он на фиг не нужен, он появляется, а когда понадобился позарез, то…

Марина не договорила. Она повернула голову к двери кабинета. Антон увидел, как открылся ее рот и широко распахнулись глаза, и тоже повернул голову. И тут Марина заорала. В дверях стоял Константин.

– Это вместо здравствуйте, что ли? Или в моде теперь приветственный клич? – спросил он, дождавшись, когда Марина замолчит.

Антон выскочил в коридор, чтобы разогнать сбежавшихся на вопль коллег. Марина  сидела на диване все в той же позе и с ужасом смотрела на Константина.

– Ну, проходите, присаживайтесь, будьте так любезны, – пригласил его Антон и закрыл дверь кабинета. – Да, ваше появление, надо признать, было очень эффектным. Даже показалось, что сверкнула молния и прогремел гром. А, Марин, тебе так не показалось? – Антон говорил насмешливым тоном, но ему не удавалось скрыть напряжение в голосе.

– А что вообще происходит? – удивленно спросил нежданный гость. – Я должен был войти в ваш кабинет как-то по-другому? Может, у вас, у журналистов, принято влетать в окно? – он даже помахал руками для наглядности.

Марина наконец стала приходить в себя.

– Да уж, Костик, вы появились в нашем кабинете, как черт из табакерки… Хотя если б здесь возник черт, я бы, пожалуй, изумилась меньше, – хрипло сказала она и поводила рукой перед глазами так, словно пыталась прогнать какое-то видение.

– Не хотел напугать вас, честное слово, – Константин прижал руку к груди. – Правда, я не понимаю, почему вы испугались…

– Да я и сама не понимаю, – слукавила Марина. – Просто мы тут как раз говорили… вспоминали о вас… А вы тут вот и возникли, то есть появились… стоите вдруг в двери… в дверях…

Константин, слегка приподняв брови, слушал ее лепет. Когда Марина, окончательно запутавшись, замолчала, он достал из кармана куртки пачку сигарет, вытащил одну и прикурил, больше никому не предложив.

Хорошо, что для таких случаев существуют сигареты, подумала Марина. Можно, глубоко затягиваясь, сделать достаточно длинную паузу и что-нибудь придумать. Тоже, что ли, закурить? Лучше не буду давиться дымом, решила она, вряд ли это поможет. Она посмотрела на Антона, и ей показалось, что и он тоже размышляет, а не закурить ли.

Какое-то время они наблюдали, как их гость усиленно дымит и сосредоточенно рассматривает сигарету. Марина неожиданно обнаружила, что и она прилипла взглядом к вспыхивающему кончику. Туда же был направлен и взгляд Антона. «Бьется в тесной печурке огонь…» – мысленно пропела она. Опустила глаза и стала ждать, что будет дальше. Первой нарушать молчание она не будет. В конце концов, говорить должен Константин. Ведь это он пришел сюда, значит, ему от нее что-то нужно, вот пусть и сообщит. Марина вздохнула.

Константин говорить не торопился. Наконец он выразительно посмотрел на Антона.

– Намекаете, что третий лишний? – догадался Антон. – Ладно, выйду. Ненадолго и недалеко. Не обижайте мою девушку, – нарочито мягко сказал он, выделив слово «мою». И вышел.

– Угу… Значит, вы – его девушка? – спросил Константин, выделив слово «его». Марина кивнула. – Что ж, это упрощает дело. Потом объясню, – махнул он рукой, заметив вопросительный взгляд Марины. – Вы, наверное, подумали, что я пришел приставать к вам? Вовсе нет. То есть да, я хотел бы… Да не приставать, не смотрите на меня так…

Марина снова опустила глаза и демонстративно стала рассматривать носок своего ботинка. Значит, он пришел не приставать к ней. Уже хорошо. Хотя, что вообще может быть хорошего в том, что он пришел?

– Может, вы изволите объяснить, зачем пожаловали? – спросила она очень мягко, но не скрывая сарказма.

– Конечно, изволю, – в голосе Константина появился знакомый Марине металл. – А вы, может быть, поведаете мне, от кого вы уже несколько месяцев получаете письма за подписью вашей умершей подруги?

Марина подняла глаза. Она удивилась, но не неожиданному вопросу, который должен был бы произвести такой же эффект, как появление Константина в ее кабинете, а как раз тому, что этот вопрос ее почему-то вовсе не удивил. Она долго думала, что же ему ответить, но ничего не придумала.

– А вы разве не знаете? – наконец спросила она. – Я и хотела разыскать вас, чтобы спросить об этом.

– Хм, вот как… Хм… – Константин хмыкнул еще несколько раз.

– Вам что, больше нечего сказать, кроме вот этого вашего «хм»? – в голосе Марины появилось раздражение. – Я надеялась, что вы знаете…

– Да откуда, в самом деле? Я же все-таки не этот ваш… черт из табакерки, – Константин, похоже, разозлился.

Его слова неожиданно ее расстроили. Она пристально рассматривала Константина, словно желая убедиться, что это и точно не черт. Сейчас Марина бы предпочла, чтобы и она, и он ошиблись. Ей позарез нужен был тот, кто все объяснит. Константин отказался, и он ее разочаровал.

– Я вас разочаровал?

Марина застыла. Неужели она стала говорить вслух и не замечает этого? Тревожный синдром.

– У вас все написано на лице, – пояснил Константин, словно услышав и этот ее вопрос. Марина с силой сжала кулаки. О, черт, как же он ее достал!

– Пошел вон! – Марина смотрела на него с такой злобой, что ей самой стало страшно. – И не смей вмешиваться в мою жизнь! Ты понял?!

Лицо Константина побелело. Он медленно поднялся, старательно отряхнул брюки и осторожно засунул ладони в карманы куртки.

– Я понял, – сказал он очень тихо. И пошел к двери. Переступив порог, обернулся и так же тихо сказал: – Я еще навещу вас.

– Где, в дурдоме? – нервно рассмеялась Марина. – Если вам будет угодно…

Константин закрыл за собой дверь. Марина подошла к окну и распахнула его. Ей показалось, что в кабинете пахнет серой. Кажется, у меня начались обонятельные галлюцинации, подумала она. Она ощущала себя такой опустошенной, будто ее гость, уходя, забрал с собой все ее мысли и эмоции. Собрал в горсточку и положил к себе в карман. Она упала на диван, и ее сознание отключилось.

 

ххх

Воскресное утро выдалось, как и обещали, погожим. Они ехали в маршрутке и молчали. Разговаривать почему-то было тяжело. Солнце глубокой осени пыталось согреть их сквозь стекло. Но Марине было зябко, хотя она и надела теплую куртку. Вера сидела у окна и туманным взглядом скользила по пролетающим мимо деревьям. У нее на коленях лежали четыре желтые хризантемы, которые накануне купила Марина. Они ехали на кладбище.

Еще издалека Марина увидела на Алиной могиле желтое пятно. Когда они подошли ближе и рассмотрели, что это такое, Марина растерялась. На холмике лежали четыре желтые хризантемы – точно такие же, какие она держала в руке.

– Они свежие, – задумчиво сказала Вера. – Похоже, нас сегодня кто-то опередил. – Она вопросительно посмотрела на Марину. Та пожала плечами.

Марина положила хризантемы к подножию деревянного креста. Они с Веруней постояли и помолчали. Потом сели на врытую возле соседней могилки скамейку, достали бутылку с вином и три маленьких стакана. Разлили. Один стаканчик поставили на землю.

– Это малиновое вино, Аля, помнишь, то, которое мы ставили с тобой на даче? Вот, осталось еще полбутылки…

Марина глубоко вздохнула и одним глотком выпила вино. Вера сделала то же самое. Разговаривать по-прежнему не хотелось. Марина стала рассматривать землю, пожухлые пучки травы, оградки, потом подняла голову и уставилась в небо, для поздней осени удивительно голубое и чистое. Трудно было поверить, что еще вчера оно было таким тяжелым и мокрым.

Почему невозможно оторвать глаза от неба, ведь там ничего нет. Ничего, кроме этой немыслимой синевы… Что она такое? Окончание бесконечности или ее начало? Бесконечность проходит сейчас через меня, туда, в небо и дальше, вдруг остро ощутила Марина. И на какое-то едва уловимое мгновение почувствовала себя Сфинксом, через глаза которого течет время.

– О чем ты думаешь? – спросила Вера, заглядывая ей в лицо. – Ты так далеко сейчас, что мне даже страшно… И ужасно одиноко…

– Одиноко? – очнувшись, удивленно спросила Марина. – Разве возможно чувствовать одиночество, глядя в эту синеву? Посмотри, – Марина задрала подбородок и снова стала смотреть вверх. Но сразу же поняла, что небо сегодня ей уже ничего не скажет.

Они просидели у Алиной могилы почти два часа. Пора было возвращаться домой. Марина, наклонившись, легко прикоснулась рукой к желтым цветам. Краем глаза она увидела деревце, на которое до этого не обращала внимания. Она стала его рассматривать. Вера встревожено наблюдала за ней.

– Что, Марина? У тебя такой странный взгляд… Что ты увидела? – спросила она и потянула Марину за рукав.

– Ты видишь это деревце? – Маринин голос дрожал.

– Ну, конечно…

– Ты видишь, на стволе вырезаны буковки?

– Вижу… Г и У?

– Да, да! Г и У – гадкий утенок…

– И что?

– Это деревце два года назад я своими руками посадила на Алиной даче. И сама вырезала ножом эти буквы… Аля тогда смеялась, говорила, что я, как собака, мечу свои места… Как оно могло оказаться здесь? – Марина так пристально смотрела на его ветки, словно ожидала ответа от них.

– В самом деле… Ты считаешь это странным? Ты уверена, что ты не была здесь после похорон?

– Тебе кажется, что у меня проблемы с психикой?

– Что ты несешь! Нет, конечно! Надо подумать… Кто-то из ее близких выкопал деревце на даче и привез сюда. Думаю, это самое простое объяснение.

– Да, да, снова самое простое объяснение, которое ничего не объясняет, – прошептала Марина.

Вера обняла ее за плечи и слегка встряхнула.

– Ну же, перестань… Тебе во всем мерещится что-то мистическое… Пойдем-ка уже…

Они пошли по тропинке к остановке. На выходе с кладбища Марина оглянулась. Сердце внезапно сильно сжалось. «Я не хочу прощаться с тобой, Аля… Я вернусь, когда мое сердце наполнится печалью до краев…»

 

ххх

Вера уговорила Марину зайти к ней и выпить кофе. Марина  согласилась. Ей не хотелось идти домой и там продолжать терзать себя бесконечными вопросами, ни на один из которых она так и не знала ответа. Антона сегодня она не ждала – он уехал в деревню на свадьбу друга и обещал вернуться только завтра.

Они уселись за столом в кухне, где было тепло и тихо. Какой замечательный ритуал, усаживаться вот так друг напротив друга, с наслаждением вдыхать кофейный аромат и неторопливо разговаривать ни о чем. Марина так радовалась бы этому                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                            сладостному покою, если бы его не отравляло происходящее с ней.

Наверное, Веруня почувствовала ее настроение, потому что почти сразу, как разлила кофе по чашкам и села, спросила:

– Письма приходят?

– Да.

– Что-нибудь прояснилось?

– Нет.

– Что будешь делать?

– Не знаю.

Марина вдруг подумала, что сейчас для нее существует очень мало вопросов, на которые она может ответить вот так однозначно. Она вообще не всегда могла ответить даже на, казалось бы, простые вопросы. На один и тот же вопрос ей часто хотелось сказать сразу и да, и нет, и не знаю. Если нажать в компьютере сразу на три клавиши, задавая ему выполнить разные задания, он зависнет, думала Марина. А если я в своей голове постоянно нажимаю сразу на три клавиши?

– Знаешь что, Веруня, я тут думала, думала и вот что придумала…

Вера поставила чашку на стол, положила подбородок на руку и выжидательно стала смотреть ей в глаза. Марина поежилась. Отхлебнула кофе и потом еще покашляла, прочищая голос.

– У меня появилось очень серьезное подозрение в отношении одного человека… Все сходится на нем. Больше и подозревать некого, кроме него. Думаю, нет, даже уверена, что это он…

– Да скажи уже, кто это, не тяни кота за хвост, – не выдержала Вера.

Марина не то всхлипнула, не то нервно хихикнула. Изобразила покаянную улыбку. И, словно набрав воздуха перед нырянием, выдохнула:

– Я!

Вера даже не шевельнулась. Она все так же спокойно смотрела в лицо Марине, потом слегка усмехнулась и сказала:

– Вообще-то я уже догадалась, что ты скажешь. Ну и как ты додумалась до этой мысли?

– Тебе не нравится эта мысль или то, что я до нее додумалась? Тон у тебя какой-то… непонятный…

– Да это у тебя, дорогая моя, тон непонятный! Что ты несешь?

– Ничего не несу, – Марина, опустив голову, стала сосредоточенно чертить по столу пальцем. – Давай я лучше тебе объясню… Ну кивни хотя бы… Ага. Вот слушай, как все сходится. Только я сама могу писать самой же себе такие письма. Они из моего подсознания. А как и когда я это делаю, просто не помню. Бывает же такой вид амнезии… Кажется, мы с тобой вместе смотрели триллер… Помнишь, там героиня убивала мужиков в состоянии прострации, а потом сама же и расследование вела… Ну что-то такое, в общем. Может, на меня смерть Али так вот подействовала… Разве не может так быть?

Вера согласилась, что, возможно, такое и может быть.

– Это же можно проверить! – возбужденно сказала Марина, обрадовавшись ее поддержке. – Нужно только установить за мной слежку, круглосуточную…

– Как ты себе это представляешь? Что, и в ванной за тобой следить, и в туалете, что ли?

– Ну а как же! У меня же в каждом углу компьютер с Интернетом стоит, даже в туалете! – съязвила Марина, и они с Верой расхохотались. – Главное, следить за мной на работе. Это может делать Антон. Конечно, нам все равно придется разбегаться по своим делам, но уж несколько-то дней он сможет быть со мной рядом 24 часа в сутки…

– Я бы тоже могла, – тихо сказала Вера и опустила глаза. Но Марина, увлеченная своим планом, не услышала ее слов.

Они весь день так и просидели на кухне. Марина болтала с легкостью, какой давно не появлялось в ее настроении. Вера больше молчала, но наблюдала за подругой с тайной надеждой, что та хотя бы сегодня не будет грустить. Но когда наступили сумерки, потемнело и лицо Марины, потяжелел ее голос, и, наконец, она совсем замолчала, уставившись невидящими глазами в свою чашку с недопитым кофе. Веруне тоже стало грустно. Она не знала, как помочь Марине, и это бессилие тяготило ее больше, чем когда-либо. Когда Марина засобиралась домой, Вера не стала удерживать ее. И только, прощаясь у двери, коснулась губами ее щеки.

– Не пропадай, пожалуйста. Хотя бы звони и рассказывай, как идет слежка, – Вера сказала это со смехом, но на самом деле ей хотелось плакать.

– Хорошо, – кивнула Марина и через силу улыбнулась, – буду звонить и рассказывать, как идет слежка…

Она звонила Вере каждый вечер и рассказывала. Но пока не происходило ничего особенного. Больше всего идея слежки понравилась Антону. Он просто ни на шаг не отходил от Марины, открыто радуясь, что имеет на это полное право. «Антон. Антон Селивоник. Нахожусь при исполнении ответственного задания, прошу не предъявлять ко мне никаких претензий ни по какому поводу», – шутил он и при этом изображал то ли Шерлока Холмса, то ли комиссара Мэгре, прикуривая воображаемую трубку. Марина только снисходительно усмехалась в ответ на его мальчишеские выходки…

Писем не было уже три недели. Марина вроде бы понемногу успокоилась. И почти уверила себя, Веру и Антона в том, что письма она посылала себе сама. Однако одна мысль не переставала тревожить ее, как она ни пыталась ее отгонять. Ведь все письма от Али отсылались с одного и того же компьютера, который стоял в центре информации. Но за все последние месяцы никто Марину в центре ни разу не видел. Это было загадкой. Когда она поделилась своими сомнениями с Антоном, он тоже удивился и задумался, но все, что в результате смог, так это пожать плечами.

– Но письма ведь перестали приходить, – сказал он неуверенным голосом. – Может быть, ты все-таки права – ты сама их писала. Но когда ты это делала, где и почему ничего не помнишь… Вряд ли мы сможем когда-нибудь узнать. Тебе не кажется, что лучше всего поскорее забыть эту историю?

Да, согласно кивнула Марина, вряд ли мы когда-нибудь сможем это узнать и лучше эту историю поскорее забыть. Но знала, что забыть ее невозможно. Просто потому, что она не закончилась. Она это чувствовала. И в какой-то момент совершенно ясно поняла, что непременно будет продолжение.  Постепенно ее напряжение опять стало нарастать. Она ждала.

Антон заметил, что Марина снова стала часто задумываться о чем-то, глядя немигающим взглядом в одну точку, и ее лицо становилось совершенно отсутствующим. В такие моменты она не слышала его вопросов и с заметным усилием возвращалась в реальность, когда он осторожно гладил ее по голове, как маленького ребенка, измученного болезнью. Он говорил какие-то ласковые слова, пытаясь успокоить ее и убедить, что ничего плохого не происходит, зачем же так мучить себя. Она соглашалась, говорила, что сама устала от всего этого. Но ничего поделать с собой не могла. Иногда со страхом она думала, что ее организм просто не выдержит такого напряжения и сломается.

Но, проснувшись однажды утром, Марина вдруг с радостью почувствовала, что ее организм выдержал, кризис миновал, и вся она наполнилась приятной легкостью и чувствами, которых еще никто не объяснил и которым еще никто не придумал названия.

– Письмо придет сегодня, – сказала она самой себе. – И его напишу не я.

Она была совершенно спокойна. Она была готова. И знала, что сделает.

Нужно принимать все так, как оно есть. Нас так долго и терпеливо учат этому: не ломать, не вставать на дыбы, не грести против течения. У всего есть свой смысл. Просто мы не знаем его. Но ведь это не значит, что его нет. Нужно научиться понимать хотя бы это.

…Войдя в кабинет, Марина сразу бросилась к компьютеру и открыла свою почту. И среди множества новых писем сразу же увидела то, которое ждала. Она торопливо открыла его, предчувствуя, что там может быть написано. В письме было всего несколько слов: «Ты знаешь, что я люблю тебя, мой гадкий утенок. Твоя Аля».

Марина улыбнулась. Она прочитала эти слова много раз. Потом набрала «Я знаю, Аля. И я люблю тебя». И решительно нажала на окошко «Отправить».