Сологубов

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (8 голосов, средний бал: 3,75 из 5)
Загрузка...

_______________________________________________________________________________________________________

НЕ МОЖЕШЬ НЕ ПИСАТЬ, НЕ ПИШИ

 

(Отрывок)

 

КАРА-КУТЖУР

 

Ко мне позвонил коллега и спросил:

– Кыргызу можешь помочь?

– Без проблем, а что надо?

– Надо двух коней перевезти.

– Я-то как смогу помочь?

– Да у меня немецкая коневозка, а у тебя немецкий джип с подходящим фаркопом.

– Когда выезжаем?

– В субботу.

– Далеко?

– К вечеру возвратимся.

Была ранняя весна, конец апреля. Мы ходили в рубашках по городу.

Было солнечно и тепло. Загрузили красавцев коней, зацепили коневозку и поехали. Я считал, что конечный пункт в районе Токмака не дальше, но мы проехали Красный мост, Рыбачье, приехали в Кочкорку.

Темнело. «Далеко?»  – спросил я. «Нет, уже рядом».

Заехали в ближайшее ущелье. Дорога карабкалась с большим уклоном вверх. Стало темно. На дороге стал появляться подтаявший снег, рыхлый лед.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                  Через дорогу там и тут бежали ручьи по глубоким свежим канавам. Дорога поднималась выше и выше. Мы переехали перевал, другой, следующий. Прицеп заносило то вправо, то влево по мокрому леденеющему снегу, внизу была пропасть. В час ночи, объезжая размокшую колдобину нас занесло в овраг полный воды. Чудом мы не опрокинулись в него. Машина остановилась и накренилась. Силы мотора не хватило выехать на дорогу. В салон хлынула вода. Мы вышли. Коневозка держалась на честном слове за немецкий фаркоп. Было ощущение, что машина с лошадьми медленно боком сползает  в бездну. Постояв немного, я понял, что в  рубашке холодно, брюки по колено мокрые. Кругом ни души, вдали ни огонька. Мертвая тишина. «Я пойду, поищу людей»,– сказал напарник, а ты посиди, погрейся в машине. Я влез на сиденье в обуви. В салоне вода. Становилось невыносимо холодно. Вышел из машины. Не лучше. Начал плясать от дрожи вокруг машины. Гляжу на часы. Два часа ночи. Вода начала покрываться льдом. Прибор в машине показывал минус тринадцать градусов. Спустя час на дороге заметил всадника. Это был мой друг. «Садись на коня», он знает куда ехать, а я останусь здесь. Буду охранять коней от волков. Он переоделся в защитный костюм, надел два свитера, куртку, обул резиновые сапоги. Он знал, куда едет. Я сел на коня. Круп коня был теплый. От него шел пар. Я дрожал так, что коню было не по себе. Я ехал почти час по незнакомой местности по глубокому снегу, озираясь по сторонам вглядываясь во тьму, выискивая светящиеся глаза волков. Конь шел сам неизвестно куда, казалось, он просто бредет

куда попало. Завернув за косогор, я увидел свет. Это был дом. Конь подошел к дому и остановился. Я привязал коня и зашел в дом. Было тепло и уютно. Вышел заспанный    человек и показал мое место. Я лег, укрылся теплым одеялом и понял, что я счастливый человек. Утром, когда встало солнце, открылась необыкновенная картина: на многие километры вокруг было озеро, окаймляла его череда вершин покрытых серебряным слоем  заледенелого снега. Было два цвета: сверху и внизу голубой, вокруг серебряный. Вывели красавцев коней, зацепили машину несколькими лошадьми и вытащили ее на дорогу. Оставив коней у спасителей, мы поехали. Лихо, проскочив километров пятнадцать, мы подъехали к заброшенной кошаре, у которой стояли всадники. Полотно дороги  раздваивалось, уходя под коричневую воду, превращаясь в глинистую жижу. Скорость падала, мотор надрывался до тех пор, пока мы не увязли. От кошары отделились два всадника на  низкорослых лошадях. Лица всадников были закрыты черными масками с прорезями для глаз. Увидев их, я подумал. Друг вооружен, но даже если  мы справимся с этими двумя, то выйти из ущелья нам не удастся. Всадники приближались, я готовился к худшему. Подъехав к нам и переговорив по-киргизски с напарником, они спешились по колено в жижу, запрягли лошадей и хлестая их нещадно кнутами, вытащили немецкий джип. Отъехав, я спросил у друга,  почему они в масках. Он сказал, видимо успокаивая меня: «Это от солнца, чтоб лицо не загорело». Вранье, решил я, сказав: «Похоже». Остальной путь до места занял полдня. Мы преодолели еще перевал и забрались на плато. Кругом бежали ручьи, собираясь в водопады, летящие в бездну клокочущей реки. Прибыв на место, разгрузились, наскоро поели, взяли с собой джигита, чтобы он пригнал лошадей. И к вечеру возвратились на то злосчастное место. Картина поменялась кардинально. Дороги не было, вместо нее зиял проран, проехать который было невозможно. Я начал прикидывать и понял, что до лета дорогу ремонтировать не будут. Решили объехать. Почти трехтонный джип увяз по уши в грязи, никакие имеющиеся кони не смогли его вызволить. Вода прибывала. Я распрощался с машиной. Бросив машину, мы добрались до перевала и начали звонить. Пошел снег, связи не было, мой друг залез на высоковольтную опору и смог дозвониться родственнику в город Ош. Ну, хоть что-то. В эту ночь нас приютили в одиноко стоящем доме знатного чабана, дважды Героя соц. труда. Двухэтажный дом стоял на пригорке под скалой в пятнадцати километрах от ближайшего жилья. В углу комнаты, прислоненная к стене, стояла винтовка. Хозяин лежал на топчане в теплой стеганой верхней одежде, в шапке, в кожаных штанах внутрь мехом, мягких сапогах. Вокруг сидела большая семья. Говорили о политике. Нас усадили к столу. Хозяин, глянув на меня, обросшего, в грязной одежде, набухшей обуви, обветренным  лицом, непонятного в этих местах человека, спросил у моего напарника: «Ким бул?» Тот ответил: «Директор крупнейшего завода». Все переглянулись: я был похож, скорее, на разбойника. Вошел сын хозяина, поставив в угол  карабин, сел к столу. Я спросил: «Зачем столько оружия».  «Кругом  волки», – ответил он. Что он имел в виду, я не знаю, был конец апреля, и апрельские события еще были свежи в памяти.

К моему удивлению, в соседней комнате говорили по-русски. Я зашел туда. Там работал телевизор. Люди смотрели первый канал Москвы. Все ждали новостей. Вернувшись, я спросил у аксакала: «Как называется эта местность». Он ответил: «Кара-Кутжур». «А что это означает?» Сын ответил: «Большая плодородная земля». Утром после завтрака нам дали карабин, десять патронов, и мы пошли оглядеть окрестные места, поглядывая на дорогу,  проходящую в пяти километрах ниже. Дорога была пуста. Проехала Нива, спустя время другая в обратную сторону. Но это были не те машины, которые мы ожидали. Постреляв в сурков и не попав, мы пошли к дому. Кругом пасся скот. На моих глазах телилась корова. Из ее тела показались ноги теленка, потом сам теленок упал из нее на землю, корова облизала его, он был живой. Ничего такого я воочию не видел и поспешил сообщить хозяевам об этом событии. Они никак не проявили беспокойства. Видно,

это было обычным делом. Пообедав, решили посмотреть на застрявшую машину, на удивление она стояла  на дороге. Оказывается, дозвонившись до города Ош, началось наше спасение: родственник связался с городом Рыбачье, и оттуда в ночь выехали две Нивы, которые и вытянули машину. Распрощавшись, с приютившими нас людьми, я в пояс по-русски им поклонился, удивляясь их гостеприимству и участию. Вечером, мы были дома. Я не мог дозвониться домой три дня. Изабелла в испуге и радости, что я живой, спросила: «Что случилось?» Я ответил: «Кара-Кутжур».

Ужин был на столе, сев за стол, меня одолевала мысль, что дома есть что-то, чего я раньше не знал. Я обошел все комнаты, заглянул под кровать, на балконы. Мне казалось, что я  должен искать. Поставив два стула друг на друга, я залез на шкаф, вытащил запылившийся пакет, открыл его, там была печать. Развинтив ее, я увидел новенькую в чернилах, ту самую печать, которую я закинул пятнадцать лет назад. Я взял белый лист бумаги, подышал на печать и, хлопнув по листку, сделал оттиск. В центре печати  красовалось название «Кара-Кутжур».

 

ШАЛАВА

 

Я подрабатывал на складе металла. Деньги лишними не бывают. Мы грузили вагоны, которые уходили в Иран. Мы – это два строполя, я и крановщик. Четыре мужика, которые могли заменить друг друга. По складу металла бегали две собаки. Федька, который  «работал»  ночным звонком, сообщая о приближении людей, и молоденькая сука Машка, с красивой, цвета какао с молоком шерстью на боках и черными, очерченными темно-коричневыми  глазами и коричневыми кончиками ушей. Была ранняя весна, несколько пустых вагонов стояли под погрузкой. Днем солнце припекало, таял снег на солнечных местах. У собак начался гон. Несколько заводских и приблудившихся кобелей разной масти и разного размера вились вокруг Машки, пока один из них не уговорил ее, и на глазах у всей своры они затеяли свое извечное дело. Дабы никто их не потревожил, они забрались под дальний вагон, суетясь между рельсами. В это время подошел тепловоз и передвинул сцепку вагонов, подставляя под козловой кран жерло пустого вагона. Сцепившиеся в неистовой страсти приблудный кобель и Машка не среагировали на тепловоз, и от первого же движения вагона  Машка оказалась под колесом. Вращающееся колесо оттяпало Машке правую переднюю лапу. Раздался страшный визг. Наблюдающие кобели, вмиг разбежались. Приблудный кобель никак не мог освободиться от бедной, визжащей Машки. Наконец, и он, повизгивая, улепетывал в кусты. Машка осталась без ноги. Она жалобно визжала, зализывая кровь, текущую из раны. Мы считали, ей конец, однако принесли остатки мяса, налили в плошку молока и подсунули  в конуру, в которую она забилась. Несколько дней мы наливали  молоко, приносили из дома мясо и подкармливали ее. Нам казалось, что она не выживет, но спустя несколько дней она высунулась из конуры и проковыляла несколько шагов. Подошел стропаль Володя и, добродушно радуясь, что она выжила, сказал:  «Ну, что, Шалава, оклемалась?» Собака живо отреагировала на его слова и, виляя хвостом, начала ластиться к нему. Он нагнулся, стал ее нежно гладить, почесывая за ушами и приговаривая: «Ах, Шалава, Шалава, хорошая ты моя». С той поры все забыли про Машку, теперь у нас была Шалава. Прошло время. Каждый год Шалава ощенялась шестью – семью щенками. Они были прелестны. Цвета какао с молоком, коричневыми ушами, окаймленными глазами. Их разбирали покупатели металла, но из каждого помета всегда оставался один щенок. Это был самый  слабый, тот, которому не доставалось ее молока, потому что он был не самым проворным. Оставшимся щенкам строполя давали клички. От первого помета осталась Шельма, от второго – Шушера, от третьего – Шваль, и от последнего – Шелупонь – шелудивый кобелек на тонких  кривеньких ножках. Однажды, запутавшись в странных именах, я позвал стропалей и спросил: «Откуда такие непонятные клички?»  Володя, обидевшись, сказал:

– Клички даются строго по закону.

– По какому?

– По закону кинологии: кличек кобелей мы не знаем, поэтому имя составляем по первым буквам клички собаки, а она  «Шалава», – обиженно сказал Володя.

 

 

ПЕЧЕНЫЕ ЯБЛОКИ                                                                                                            

 

Как-то после нового года я принес из дома пакет, в который собрал недоеденного, запеченного с яблоками индюка. Собаки загодя учуяли съестное, впятером крутились вокруг меня, виляя хвостом и припадая к моим башмакам. Я бросил содержимое пакета подальше от себя. И собаки проворно стали разбирать куски. Пока Шалава доковыляла до индюка, от него уже ничего не осталось. Собаки похватали куски и разбежались. Шалава дошла до места, где секунду назад еще лежали куски индюка, и жадно нюхала бетон, на котором был запах мяса. Вместе с косточками из пакета я высыпал яблоки, запеченные в индюке. Они были сплошь надкусанными. Это моя трехлетняя дочка надкусывала их, выбирая самые сладкие. На земле лежали куски яблок, пропитанные жиром индюка. Шалава понюхала их, поискала еще и еще раз мясо и, поняв, что мясо ей не светит, принялась сначала осторожно, а потом, войдя во вкус, глотать, не разжевывая, печеные яблоки. Съев все, собаки подбежали ко мне и, виляя хвостом, становились на задние лапы, выпрашивая еще. Довольна была и Шалава. Она села напротив меня на задние лапы и хвост, а передней махала сверху вниз, выказывая свою благодарность. Седьмого января неожиданно выпала большая погрузка. Это был праздник, который у нас дома начался в сочельник. Утром я, как и после Нового года, собрал косточки и остатки мяса, крупного килограмм на восемь индюка, сверху насыпал надкусанные дочкой запеченные яблоки и положил все это в пакет. Завязав его, положил во второй пакет, а потом в полиэтиленовую сумку с яркой рекламой на обеих сторонах. Придя на склад, я бросил подбежавшим собакам по косточке и, зайдя в вагончик, в котором располагались строполя, аккуратно поставил в сухое мусорное ведро полиэтиленовую сумку. Была большая погрузка, перерыв получился к вечеру, все проголодались, но никто не принес с собой никакой еды, думая, что в праздник мы не задержимся. Мы зашли в вагончик, сели, как обычно, к столу, но есть было нечего. Вместе с нами в вагончик погреться зашли два иранца в надежде что-то перекусить. Но, у нас даже к чаю ничего не было. «Червь сосал у меня под ложечкой», хотелось есть. Я вспомнил об остатках индюка. Встал из-за стола, подошел к мусорному ведру, вынул из него  сумку, из сумки второй пакет, из него третий завязанный пакет, и с удовольствием начал обгладывать недоеденные накануне косточки. Иранцы переглянулись. Из пакета я достал запеченные и надкусанные яблоки. На первый взгляд

они ни чем не напоминали яблоки, скорее они напоминали надкусанные отбросы. Иранцы с ужасом и отвращением глядели на меня. Они начали живо переговариваться. Из их слов я уловил два знакомых «кризис» и  «перестройка». Я понял, что они думали, что мы

дошли до самого дна и едим отбросы. За окном вагончика, сидя на задних лапах и хвосте, махала одной оставшейся ногой Шалава. Учуяв запах через стекло, лишь она знала, что запеченные в индюке яблоки, это очень вкусно.

 

 

ХОЧУ ВЫЙТИ ЗАМУЖ

 

Началась перестройка, и бурным цветом начали расцветать фирмы и фирмочки, малые и мелкие предприятия. Все хотели быстрых и легких денег. На каждом углу появлялись брокеры, директора, технические директора, по экономическим вопросам, по реализации, генеральные, президенты и вице-президенты, и всякая шелуха такого рода. Из Москвы к нам приехали экономисты, которых здесь не бывало. Это были теоретики, педагоги Московских вузов, сколотившие бригаду со своей печатью, своим МП, жаждущие заработать. Мы были чистыми листами, на которых они писали свои иероглифы. Занимались мы плотным графиком, с освобождением от своих основных обязанностей. Они рисовали схемы, графики, таблицы, раскрывали экономику в историческом ракурсе. Гвоздем программы  была «Мозговая атака». Это был особый раздел, который они смаковали, пуская слюни. На занятиях было человек сорок. Однажды нас разделили на две группы и дали задание. Мы должны были придумать, а потом у доски отстоять свою схему будущего предприятия с инновациями и новыми  экономическими связями. Вместо двух программ слушатели выставили три, по одной от каждой группы, а одну  выставил я.  Каждую  программу  защищали команды, а свою защищал я. Защитив свою программу и получив от педагогов гору похвал, я почувствовал себя  кумиром общества, непревзойденным мыслителем и экономистом  неизведанного будущего. В перерыве ко мне подходили  ребята и жали мне руку. После перерыва для разгрузки нам раздали цветные листочки, на которых мы должны были написать свою мечту ближайшего будущего. Собрав все листки, начали их зачитывать и складывать в стопки по направлениям. Было две-три стопки листков, в которых каждый из присутствующих видел себя директором фирмы, вице-президентом МП. Была рабочая  обстановка, ничто не предвещало бури. Председатель, зачитывающий листки, взял очередной листок и прочитал: «Хочу выйти замуж за Сологубова». Мгновенно воцарилась тишина.

Слушатели забыли, для чего они пришли сюда, начали поглядывать друг на друга, выискивая автора мечты. Я, «кумир» сегодняшнего дня, густо покраснел. Казалось, стул горит, ножки стула отваливаются, и я лечу в бездну. Преподаватели пытались

скомпоновать идеи и дать выводы. Не тут-то было. Сначала  шепотом, а потом уже вслух все обсуждали произошедшее. В этот день мы уже не учились. Несколько дней подряд после этого случая я смотрел в глаза женщинам с тайным вопросом, кто. Примерно через полгода в столовой вице-президент Володя Фесик сказал мне, что автором мечты был он. Ему надоели мозговые атаки, и он решил разрядить обстановку. Это меня смутило еще больше. Я вспомнил, скольким женщинам  я глядел в глаза, пытаясь понять, кто?

 

 

 

 

 

 

«ШУТИТЬ ПОЛЕЗНО НАД СОБОЙ»

  

Еще я  понял, что   шутить над дураком бесполезно, а шутить над понимающими людьми даже полезно. Мы с Изабеллой прожили много лет, и бывало в семье всякое: трудности, обиды, недопонимание. Однажды, еще в начале нашей семейной жизни, видно, устав

от быта, от рутины бытия, мы заспорили, спор перешел в ссору и дальше под откос. В тот день Изабелла сказала, что нам надо развестись, причем официально. Я  ее подзадорил, сказав: «Пиши заявление». Она села за стол, взяла чистый лист бумаги и стала писать заявление:

Заявление

Прошу Вас развести меня с Сологубовым В.Н., потому что он груб. Посидев, подумав немного, она дописала и глуп. Зазвонил телефон, и она пошла в коридор разговаривать.

Я взял ее заявление и приписал:

 

 

 

 

 

 

 

 

Пересу де Куэльеру

Генеральному секретарю ООН

 

Заявление

 

Прошу Вас развести меня с Сологубовым В.Н, потому, что он груб, глуп, туп, и тулуп, и шуруп, и один рупь.

Переговорив по телефону, Изабелла возвратилась, села за стол, взяла авторучку и, прочитав заявление, начала бегать за мной по дому, пытаясь затолкать за шиворот мне это заявление. Пока мы бегали, успокоились.

В тот вечер  у нас было много любви, теплоты и понимания того, что мы просто дураки. Это заявление я сохранил как память о счастливых днях. Действительно, они были счастливые. Были первые встречи, вспыхнувшая любовь, сомненья, уверенность и счастье. Об этом стихи, в которых наша любовь:

«Душа»,

«Не говори мне, что любим тобой»,

«Нежность», «Жажда», «Не любя»,

«Ты», «Седьмой этаж», «Прощай».