Мурзабубу Усеналиева

МурсабубуМурзабубу Усеналиева (Кыргызстан)  По профессии учительница немецкого языка. В настоящее время занимаюсь репетиторством. По велению души пишу рассказы и  занимаюсь художественным переводом. _______________________________________________  

ВЕЛИКОДУШИЕ

Рассказ

(отрывок)

            Мы с подругой, хоть и не часто, совершаем совместные покупки или прогуливаемся по улицам Бишкека,  но не впервые я обратила внимание, что подруга моя не пройдет мимо просящих милостыню равнодушным или невидящим, а то и небрежным взором. Она всегда подает монеты – сомы.

            После ее очередного щедрого подаяния (при моем символическом в один сом) ковырнула меня скользкая мысль: «Конечно, это благородно, но с тощим бюджетом их семьи…». Но, как оказалось, мое подспудное сочувствие к подруге, учительнице с солидным опытом и с зарплатой далеко не красящей статус – наставника-просветителя, неприемлемо к ее сердобольной натуре.

            Недавно подруга вывела меня таки из равновесия. В воскресный день спускаемся мы с ней в подземный переход – в наш своеобразный «Охотный ряд», что у ЦУМа, а там просящих милостыню оказалось больше обычного. Одна женщина прямо у спуска примостилась.  В  объятьях ее кроха-сосунок. Другая молодуха – внизу у подножия ступеней. Мальчонка с тоскливыми глазами с боку к ней притулился. Моя подруга по десять монетных сомов дает каждой.

- До чего мы, кыргызы,  дошли! Уже мамаши молодые побираются, -  в сердцах высказалась я и добавила -  Позор! – обличая то ли попрошаек, то ли наших государевых людей, допустивших такую участь только в недавнем советском прошлом гордым женщинам кыргызов. И была удостоена моя персона укоризненного взгляда подруги. Задетая этим, я глаза округлила:

- А что? Кто виноват?

- От безысходности, наверное, бедняжки. Не суди так строго, -  примирительным тоном попросила меня подруга.

- Лишь бы здоровье было,  а выход всегда есть, если мозги предельно напрячь, - не поддавалась закипела я, не желая проникнуться пониманием к просящим милостыню женщинам. – Ведь хватило у них силенок гордостью поступиться и довольствоваться такой жалкой долей.

            Не успели мы пройти квартал, как на милость: еще одна достопримечательность нулевого масштаба. За бордюром, у безводного иссохшего арычка, привалившись спиной к деревцу, сидит субъект с бордовым носом, заплывшими глазами. Видно: вылез после запоя из облюбованного им люка подземного.

            Моя добросердечная подруга ложит в  его замызанную, почти пустую картонную коробку две бумажные двадцатки. Полуприкрытые глаза того расширились насколько могли и заискрились подобно огонькам догорающих лучинок.

«Бедняга, осчастливился, будто алтын с небес упал», - усмехнулась я про себя.

«Благодарю», - изысканно выразился бомж – попрошайка, склонив неизвестно когда мытую голову.

«Ого, видно, корни интеллигентские, а пугалом пропадает», - подумалась мне не без жалости.

Когда немного отошли, я осведомилась у подруги, конечно же насмешливо-наивно улыбаясь:

- А этому»джентльмену» почему такая щедрость?

- Если не похмелится, может концы отдать, - объясняет она мне, такой непонятливой, бездушной особе.

- Сам виноват, что ниже труб люк-колодцев опустился. Меньше развлекаться да расслабляться надо было – чуть ли не раздражаюсь я.

- А может разочарования и неудачи глушил он алкоголем, - сочувствует подруга – добрая душа.

- Вот и затянула трясина алкогольная. Подаянием его теперь никто не вытянет. Бездомный пес теперь его друг, сосед и брат

- Ой, не говори, - не хочет замечать мой сарказм подруга. – Может, Бог смилостивится. Озарит. Образумит.

- Как в песне поется: Надейся и жди!

Хоть и поняла она мою скрытую усмешку, но предпочла не отвечать. И я высказываюсь жестче:

            Ты, я нахожу, больно жалостливая. Почти полсотни раздала попрошайкам. Ведь не жена олигарха, что сомы-монеты держать в кошельке ниже твоего достоинства».

- Ха, была бы такой особой, разве бы я видела этих бедолаг через тонировку внедорожников?

- Не вижу и знать не желаю, - усмехаясь я с ехидницей.

- Ты имеешь ввиду…

- Да, да. – понимаю я ее с полуслова – наших новоявленных уникумов-толстосумов от прихватизации народного добра да их собратьев по духу, то есть некоторых никчемных «слуг народа», обитающих в элитках, разъезжающих на бумерах. Словом, припеваючи жирующих на кровных налогоплательщиков.

- Может, когда-нибудь им это сочтется по справедливости, - высказывает подруга избитую туманную мысль и с легким вздохом мечту свою светлую озвучивает. – Я бы доллары давала тем, кто нуждается в помощи, если бы имела возможность.

«Ну молодец! – мысленно одобряю я её. – Жаль, что «бы» мешает».

В ответ на мои мысли она высказала свою реальную возможность: «Если в кармане ветерок не гуляет  или каждый сом не на учете, я подам всегда.

«Да ради бога», - пронеслось в голове, а вслух не осмелилась сказать.

- Да и не часто я хожу по улицам. Моя дорога столбовая: дом-школа, школа-дом. Так что не переживай за мои сомчики, - посоветовала подруга мне с улыбкой.

- И откуда такая сердобольность? – задалась я вслух праздным вопросом, не рассчитывая на ответ.

- Как-нибудь на досуге исповедуюсь тебе, - удивила меня подруга.

            И поведала она при следующей встрече случай из своей жизни, начав с ностальгической ноты. Передам всё её устами.

            … Горы – моя стихия, джайлоо – моя большая любовь,   а кумыс, наш исконный напиток, вообще моя слабость. Я ведь, как первенец своих родителей была отдана на радость дедушке и бабушке. Они были табунщиками в расцвете сил, и мы пребывали на джайлоо с весны до осени. И в школьные каникулы, пока мои добрые старики не осели в аиле,  я была преданной обитательницей гор. Выйдя замуж и обосновавшись в городе, я всегда мечтала глотнуть настоящего кумыса. Как приду на рынок, тянет меня в молочный павильон. И почти всегда попадается кумыс или водой разбавленный, или недостаточно взбитый, от того  и постный да кислый. Не кумыс, а подобие его. И вот однажды, лет восемь назад мне посчастливилось. Краснощекая молодуха продавала из хорошо прокуренной горной арчой бурдюка золотистый, благоуханный напиток, привезенный, по её словам, из самого благословенного Суусамыра.

            Выпила я пиалу кумыса и обалдела. От его первозданного вкуса: такого терпкого, густого, будто обильно приправленного свежими сливками.

            Немедля поспешила я в хозмаг за тарой, купила трехлитровый бидон.

            Иду домой, нисколечко не чувствуя тяжести своей ноши, сияю ярче весеннего солнца, ибо на душе воцарился истинный рай: пред глазами зеленые просторы Суусамырских джайлоо, и я, девочка-подросток, со сверстниками скачу на коне по пологим горным склонам, вдоль шумливых речушек, играем в прятки в пышном травостое, осушиваем на спор «кто быстрее» чаши кумыса.

            Так паря на сладостных воспоминаниях, сворачиваю я на тротуар, ведущему к нашему дому. «Приду, прилягу на диван, включу телевизор и буду наслаждаться, потягивая любимый напиток», - в предвкушении блаженства я. Дети – младшеклассники уже на каникулах в аиле. Муж на работе, к тому же, он и не обожатель кумыса. «Этак два – три дня протяну свое удовольствие», - радуюсь я.

            И гляжу:  у подъезда  на скамейке дядя Толя, живущий этажом ниже, сидит. А рядом  с ним мужчина из соседнего дома. Видно, переехал он недавно, раза два только видела его, отдыхающего под нашими вьющимся розами. А  запомнила его зрительно, так как он, хоть и пожилом возраст был, имел презентабельную внешность. Видно из интеллигентов, может даже из чиновничьей рати.

            «Во те на! – всколыхнулась досадная мысль  в моей светозарной голове, но поддев некую благостно-мятежную струнку в душе. – Как я пройду мимо них с таким благоуханным кумысом?... Угостить нужно… Но такой кумыс! Будут пить – не оторваться. Так они полбидона осушат.. Поздороваюсь и пойду мимо» - решаю я.

            Но не тут-то было: искорки почтительных чувств, впитанных мною сызмальства со вкусом чудесного напитка, бойко пробудились и воспылали во мне: «Но кумыс не простой напиток. Надо обязательно предложить им. Угощать кумысом наш исконный обычай. Святой обычай – наследие предков – кочевников». Тут и картинки из моего детства и отрочества на просторах джайлоо в укор мне нарисовались, да так ясно и волнительно: продвигается кочевка, это навьюченные остовами юрт и домашней утварью лошади, а то и верблюды. Впереди них верховые члены семейств, переезжающих из одного урочища в другое. Как по закону неписанному глава сей кочевки придерживает коня, поравнявшись с нашим стойбищем. И весь отряд, замедлив ход, степенно останавливается.

Дедушка мой неспеша направляется к ним с приветствием, бабушка идет рядом  с бурдючком кумыса. И я с лепешками впереди них вприпрыжку от радости: ведь придать людям сытость и бодрость, услышать их сердечные благодарности – ни это ли счастливый удел! А когда одинокий всадник проезжает, мои добродетели настоят спешиться, в юрту зайти выпить кумыса, угоститься чем бог послал…

            Так, одолеваемая благородно-мятежными мыслями и чувствами, я уже подошла к подъезду. Здороваюсь, перекидываюсь словами с дядей Толей, а в голове противоборство: «Сказать или не сказать: «Вот кумыс. Угощайтесь». Тут дядь Толя и спрашивает:

- Молоко купила?

- Нет, - говорю, - кумыс. Хотите? – смотрю я на него, а мысль кромольная: «Скажи – не хочу».

- Нет, если бы пиво было», - обрадовал меня милейший сосед. «Надо спросить и мужчину», - глянула я на него. Лик бледноватый: то ли болел он, то ли только оправился от недуга. Я встретилась с его большими, какими-то утомленными глазами, которые он деликатно отвел в сторону. А это мне во благо: сомнение-смятение притушить: «Я даже его имени не знаю, ни разу словечком не перемолвилась. Зачем спрашивать?».