Жафар Фазылов

Жаъфар Фазылов (узбекистан) 2013гЖафар Фазылов (Узбекистан)

Я финансист (ассет менеджмент). Родился и вырос в Ташкенте. Получил степень Магистра в Университете Сент-Эндрюс (Шотландия). Закончил в тот же год, что и принц Уильям. Играю в большой теннис. В университете упивался гольфом. Сент-Эндрюс – это родина гольфа. Люблю путешествовать. На английском языке пытаюсь разговаривать как кокни, но шотландский акцент дает о себе знать.  Не могу назвать себя целенаправленно пишущим. Мое произведение лишь отблеск моего юношества, хочется посвятить себя литературе, но хлеб насущный и айподизация давит вниз. С теплотой вспоминаю, когда не было дома ничего кроме книг и скудного телевидения. Жил 6 лет в Британии – работал в Лондонском Сити. Большую рану нанес «Борат».  Лично на себе испытал отношение к миноритарным нациям (именно нациям – не религиям). Любил англосаксонский мир…..потом запутался…..сейчас отрешенно наблюдаю.

Кредо: «Давайте читать друг друга, а не унижать»

P.S. Решил вынести на Ваш суд написанное мною в студенчестве. Сейчас написал бы иначе. Видимо, и напишу в скором времени….Пусть, люди прочитают. Не понравится не буду больше писать кроме деловых писем и панегириков начальству, а если сойдет, то можно и сделать свой вклад в евразийскую культуру.

 _____________________________________________________

Я в 22 года

(из ежедневника наивного

ташкентского билингвиста)

 (отрывок)

Однажды я понял, что время летит действительно быстро. Мы говорим об этом всегда легко, поэтому также легко относимся к себе. Мне казалось, что всё тянется так нудно и долго, что не замечаю изменений. Однако сейчас при отстранённом размышлении картина намного целостнее и динамичней. Рассказать можно всего несколькими словами, но деталей оказывается больше.

Когда наступает несвоевременность и чего-то не вернуть, то от многого становится страшно, и многого жаль, и обязательно хочется что-то поменять. Но я уже нашёл Бога и мне уже многое неважно. Я просто плыву по реке Смирения. Вода прозрачна и я плыву на спине к Спокойствию. И впереди у меня лишь желание задать вопросы о том, что заставило меня страдать и находится в состоянии ужаса. Я хочу спросить только Бога. Человеческая мысль давно зашла в тупик. Она искала ответы, но всё дело в заведомом бессилии образа и подобия Его. Я тоже искал,  и  хочу об этом говорить. Может быть, я ищу и по сей день, и по сию секунду, но во мне уже апатия. Я знаю, что вчера, сегодня и завтра я обречён на Незнание.

            Я хочу говорить без дат, точного времени и чёткой хронологии событий. Смена времён года. Так удобнее, так не нужно строить академичную картину, так получится лучше и эффектнее, так приятнее и красивее. Так я – это просто настроение, мнение, воодушевление, удивление, любовь, страх и откровение. Я буду говорить так как есть. И, даже если всё это очень грустно и безнадёжно, то я буду рад больше, чем если бы была уверенность в полном спасении или эвдемонизме. Здесь, все слова для потерявших себя, для шедших, но остановившихся, для раскаявшихся, для понявших и осмысливших, для героических трусов, для трусливых героев, для уверовавших и начинающих, для рано повзрослевших и поздно осознавших, для глупых и умных, для мелких тварей и широких натур, для ещё не взалкавших и только приступающих, для нашедших и не желающих, эти слова для всех.

Иногда мне страшно. Страшно жить. Это истрёпанно, но я вынужден повториться. Существует не страх смерти, а её ожидание. Тяжёлое и тягучее. Неопределённость гнетёт и непереставаема. Ожидание же на фоне фактов и картин прошлого и настоящего невыносимо. Страх вроде бы не существует, ибо он находится за пеленой ежедневности, но когда она отрывается от лица и сердца, восприятие тяжести ещё больнее.  И хочется побыстрее всё закончить.

Антураж моёй жизни – это город Ташкент. Относительно большой и несуразный. Застывший и пыльный, жаркий и душащий. Ташкент однообразный город, он вселяет ощущение безвыходности. Это ощущение возникает при виде серых жилых домов, чёрных оконных дыр четырёхэтажек, грязных подъёздов, разноцветной жести ржавых крыш коттеджей, нелепой окраины и новых акрополей центра. Ещё есть совершенно похожие друг на друга махалли, с одинаковыми домами, двориками, курами, баранами, грязными детьми, машинами, сидящими кучкой подростками, магазинами и прочей протухшей инфраструктурой. Когда я вхожу на улочку незнакомой махалли, давно пройдя пустоцветный шумящий радостью бытия вход в эту махаллю, я пугаюсь: мне кажется, что я оказываюсь в месте, где всё застыло, застыло в невозможности охватить что-то вечное и бесконечное, в бессилии нести какой-то осмыслённый смысл. Я печалюсь, ибо мне жалко и противно. Но, может быть, где то я ошибаюсь, потому что знаю, что войдя в эту монотонность блеклой жизни, останусь в ней и она даже мне понравится. Наверное, чтобы потом я убежал от неё.

Мне кажется, что признаки жизни любой город подаёт тогда, когда чувствуется запах истории и веры в Бога. Когда вы знаете, что здесь были люди и была религия, то моментально появляется связь не только времён, но возникает понимание того, что всё закончено и бесконечно одновременно. Старые кирпичи и пожухлые стены вдыхают своё непонятно исторически дышащее счастье и постоянство. Кукельдаш, резиденция Романова, развалины медресе в Шайхантахуре и кое-что ещё незаметное и старое. Но по большей своей части Ташкент пугает. Он разрастается, его застраивают и расширяют, переделывают о обесцвечивают в цвета дикого капитализма. Безвкусная роскошь метропольного центра с вставками в него тонов фавелл. Ташкент разукрашивают стеклами копированных полунебоскрёбов и плакатами слащавых мордашек детей, девушек геометрией и многообещающих слов. Висят баннерные рекламы, который раскрашены в  не встречающиеся в природе цвета. Ташкент наполняют западным чудом, Ташкент отравляют западным чудом – перламутровыми машинами, безвкусной и вредной едой, модными фразами на иноотранных языках, которые мало кто знает на приличном уровне, а также засоряют доморощенными и заезжими певцами и всевозможными услугами. Итак, Ташкент пугает. Но, никто об этом не говорит, никто не хочет признаться, что живёт в тусклых тонах, никто не хочет согласиться с тем, что его дом, квартира, квартал, улица – это не такие уж и особенные, а как и везде и даже хуже. Никто даже не задумывается, что его жизнь вращается вокруг ничтожной орбиты, где по ходу движения непременно надо захватить побольше и употребить захваченное. Особенно противна  в Ташкенте глубокая осень. Не жёлтая, с легкой мокрой печалью, а именно голая, когда деревья особенно черны и небо давит. Тогда и сам воздух несёт в себе дыхание смерти.

Я очень боюсь своей столицы. Я иду по незнакомым улицам Чиланзара или Юнус-Абада и мне представляется, что за каждым поворотом скрываются мириады опасностей и ужасов. Дело не в людях. Дело в цвете домов, виде старых, пожухлых оконных рам, в грязных окурках на тротуаре и многом, что вселяет беспокойство и тоску. Я иду и мне грустно, ибо я понимаю, что за каждым таким страшным окном, с облезлыми стенами и окном скрывается нечто страшное, нечто безобразное. Я понимаю, что могу заблуждаться, но я почему то уверен, что в сумерках, за почерневшими стеклами похожих друг на друга домов происходит что-то ужасное. И даже, если там горит свет, это ещё ни о чём не говорит. В такие минуты я думаю о Боге. Я думаю о том, что если Бог – фикция, то больше для меня не будет причин надеяться. Хотя, я и не имею права так думать.