Ермек Турсунов

Эрмек ТурсуновЕрмек Каримжанович Турсунов (Казахстан)

Ермек Каримжанович (каз. Ермек Кәрімжанұлы Тұрсынов, род. 20 июля 1961 года, Алматинская область, СССР) — писатель, сценарист и кинорежиссёр, мастер спорта международного класса по мини-футболу, член сборной Казахстана. Окончил факультет журналистики КазНУ им. Аль-Фараби (бывший КазГУ); затем отделение кинодраматургии ВСРК (Высшие курсы сценаристов и режиссеров в Москве. Мастера В.Фрид и А. Митта).

Книга – итог многолетних исследований автором истории стран Ближнего Востока периода раннего Средневековья. Именно в это переломное для судеб арабского мира и ислама время взошла звезда Бейбарса – выходца из Великой степи, которого современники-единоверцы называли Рукн ад-Дин (Опора Веры).

В каждой строке романа – следы странствий по тропам библейских старцев, путям пророков, святых мучеников веры. В каждом слове – отзвук дыхания далеких времен, запечатленного на страницах древних манускриптов и трудов современных историков, богословов, религиоведов. Эти источники стали для автора объективными ориентирами при выработке своего оригинального взгляда на легендарного тюрка и создании его художественного образа.

Роман не претендует на статус научного исследования. Автор литературными средствами художественно изобретательно и психологически убедительно воссоздает важнейшие биографические вехи и личностные черты героя, прошедшего исполненный драматизма путь – от бесправного невольника и рядового воина до могущественного правителя и победоносного полководца.

_______________________________________________

 

Мамлюк

Роман

 

(отрывок)

 

Страна Миср*. Остров Рауда*.

626 год хиджры

Черная мамба неслышно стелилась по пахучей влажной земле, и прошлогодняя палая листва податливо шуршала понизу. Неделю назад хайя[1] проглотила водяную крысу, поэтому она не собиралась сегодня охотиться. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра...

Жирная болотная крыса уже перестала ворочаться в брюхе, и  теперь чувствовала блаженную утробную сытость.

Она искала в непролазной глухой низине укромную яму или дупло в упавшем дереве, чтобы переждать предстоящий день. Многорукий мангровый лес низко нависал плотной кровлей над болотной сыростью, вывернув врастопырку шершавые корни. В гуще высоких крон заполошно кричали долгоклювые ибисы. Мохнатый паук с фиолетовым крестом на спине плел кругами липучую паутину.

Прошла еще одна ночь.

Над сырым лесом тонкой пеленой поплыла белесая дымка раннего рассвета. Солнце не спешило подниматься.

Вдруг разом все оборвалось. Смолкло. Затаилось. Мамба ощутила далекую земную дрожь. И замерла. Кто-то большой, шумливый, несуразно бежал через лес. Он приближался, топоча множеством ног. Он был слишком большим, чтобы его есть, и слишком беспечным, чтобы с ним драться.

Хайя сжалась в холодную мокрую пружину. И напрягла хвост. И чуть приподняла голову. И раскрыла пасть. И высунула раздвоенный язык. И попробовала воздух на вкус. Она почуяла горячий едкий пот. Она расслышала беспорядочное прерывистое дыхание. Она поняла, что она не знает, кто это. И она испугалась. Это была не добыча. Значит, это охотник.

Тут же из-за густых ветвей вырвалось сопящее нечто и напрямик, сквозь густой папоротник, ломая случайные ветки, понеслось прочь. В застывших зрачках мамбы замелькали полуголые тела. В воздухе пару раз свистнула плеть...

Затем шум стал удаляться. Затихать. Затем он исчез. Так же быстро, как и появился.

Через минуту ожили наверху птицы. Заохали. Заорали.

Оцепенение покинуло мамбу, и она медленно поползла в глушь вдоль теплых еще следов: земля остывала, изрытая бесчисленными детскими ступнями. Над их отпечатками игриво порхал цветастый мотылек.

В смятых кустах болтались серебряные нити разорванной паутины.

 

 

Так это было...

Пустое, брат мой. Пустое...

 

...Нет пределов речам человеческим.

Слова – что песок в пустыне.

Сыплются ниоткуда

и исчезают в никуда.

Лишь ветер играет с ними,

перекатывает с холма на холм.

И растут холмы в пустынях безбрежных,

как могилы

людских обещаний.

И нет им конца, нет начала.

Пустое ты затеял, брат мой, пустое.

Все сны пересказаны.

Все разговоры переговорены.

И песчинки пересеяны...

Перемешаны...

 

...И разве забыл ты

историю несчастного Юсуфа*?

Историю любимого сына Йакуба* –

последнего

из двенадцати сыновей его...

 

Жена Йакуба

– Рахиля* –

умерла,

когда рожала Юсуфа.

И остался сын без матери.

И любил его Йакуб

больше всех остальных

детей своих.

И завидовали ему

братья его.

 

Через земли аммонитян* и амореев*,

где жил Йакуб с сыновьями,

тянулись торговые пути.

И в один из дней

из Галаада* в страну Миср*

следовал караван измаильтян*,

груженый миррой* и камедью*.

И однажды

выманили братья

в поле юного Юсуфа,

схватили,

сорвали с него яркие одежды

и продали измаильтянам...

Так оказался Юсуф

на чужбине,

в стране фараонов,

где суждено ему было

пройти дорогами

постылого уничижения и обид.

Все глаза выплакал

безутешный Йакуб

в тоске по сыну.

Печаль стала неизменной юдолью его...

 

...С той поры и повелось:

обманывает брат брата,

идет на него войной,

свергает его идолов

и рушит его храмы.

Сжигает его дом

и продает в рабство

его детей.

Затем пирует

и строит на его костях

уже свои храмы.

Затем он слышит

Откровение

и молится своему Богу

Затем он кается в грехах

и молит о спасении своей души...

И не дано понять ему,

неприкаянному,

что Всевышний

создал ему эту землю

не для войны – но для мира.

А потому,

как только побеждает он

в своей войне,

то и не знает,

как поступить со своим миром.

И не ведает

по слепоте своей,

что не принадлежит ему

на этой земле

ничего,

кроме его времени.

Все остальное –

стада, сады, пищу, кров –

Всевышний отпускает ему

взаймы.

 

Таков уж удел человеческий –

от храма к храму.

Таков его путь:

от слепоты – к прозрению...

 

...Пустое ты затеял, брат мой, пустое.

 

Раби[2]. Арбаа[3]

 

Старик плеснул под ноги лошадям свежего кумыса, и небольшой кипчакский аул[4], столетиями различавший дорогу в пустынной степи по колодцам предков, двинулся вдоль поймы высохшей реки Берш[5] в сторону родовых пастбищ.

Впереди, на лошадях, – старшие. Они знают дорогу.

Чуть поотстав – остальные.

Плавно переступали верблюды с тяжелой поклажей. Волы, вздыхая,  тащили двухколесные повозки. Меж ними толкался озорной жеребенок с черно-белыми отметинами на боках. Он дурачился, смешно взбрыкивая ногами, и визжал от восторга тонким прозрачным голосом...

В высокое утреннее небо устремился жаворонок.

За ним потянулось солнце. Все выше и выше.

Кочевье рассыпалось, разбрелось по весеннему полю. Легкий ветер затеял игру с остатками прошлогодней жухлой травы.

Махутбек и Калан, погодки лет семи-восьми, возились с закормленным мордатым щенком тобетом[6]. Тыкали его носом в глиняное кесе[7]. В какое-то белое варево. Тот отворачивался. Икал. Баловники не отставали.

– Махут! – окликнул сына Жамак со своего мухортого жеребца.

Худой, светловолосый мальчишка бросил забаву и побежал к отцу.

– Видишь, – показал тот камчой на косогор – туда, где под тихой тенью ветвей столпились дикие яблони. – Возьми свой лук и колчан.

Махутбек метнулся к арбе, где грузно тряслась мать. Стал рыться в котомках. Вытащил детский лук, сунул за пояс с дюжину стрел.

– Что ты задумал, сынок? – забеспокоилась Айек.

– Отец зовет, – бросил мальчик, спрыгивая с арбы.

– Не надоело? – недовольно вздохнула мать, глядя в спину убегающему сыну. – А ножи-то забыл! Эй! Махутбек! – спохватилась она.

Но тот уже ничего не слышал. Он запрыгнул на спину мухортому и устроился позади отца.

Гривастый жеребец ходко двинулся к косогору.

Крепыш Калан все это время завистливо посматривал на Махута, впихнув щенка за пазуху. Мордатый выглядывал из-за рваного ворота, высунув алый язычок.

Проезжая мимо, Махутбек состроил Калану рожу и показал худой зад.

В ответ приятель выразительно провел большим пальцем по шее.

*     *     *

Жамак выбрал место, отсчитал шаги.

Среди корявых ветвей, в мелкой листве, прятались зеленоватые – с перепелиное яйцо – яблочки.

Махутбек ждал, наблюдая за отцом. Тот метил ножом мишени.

Вернулся, опустился рядом. Мягкий порыв ветра колыхнул ковыль. Приземистые деревца зашелестели, взмахнули ветвями, словно крыльями.

Махутбек натянул, не спеша, тетиву. Свистнула острая стрела и сбила крайнее яблочко.

Пустил еще пару стрел. Они также уверенно поразили цели.

Отец довольно крякнул. Сплюнул через плечо:

– Теперь на звук.

Трижды, через секундные паузы, он щелкал камчой. Сын стрелял вслед за каждым щелчком. Две стрелы едва задели яблочки, шоркнув по кожуре. Третья пролетела мимо...

Махутбек насупился, сник. С него вмиг слетела мальчишеская удаль.

Расстроенный отец поднялся во весь свой исполинский рост.

Сын покорно шагнул к нему. Положил лук на землю. Вытянул руки ладонями вверх. И зажмурился.

Отец полоснул по ним камчой. Сын спрятал пылающие ладони под мышки, не издав ни звука.

Прошла минута. Жамак смотрел сверху на его макушку. Тоненькая косичка слегка подрагивала. Смягчился. Опустил широкую ладонь на темя сына:

– Поплачь, улым. – И не держи зла. Пусть твоя обида вытечет вместе со слезами. Когда-нибудь эта камча спасет тебе жизнь.

– Этот глаз ничего не видит... – пробухтел Махутбек. И глянул исподлобья. Слезы дрожали на его ресницах. На левой склере светилось матовое бельмо.

– Бог дал человеку две руки, две ноги, два глаза, – резко оборвал Жамак. – Не будет одного – останется второй.

Настоящий сарбаз[8] не говорит: у меня нет одного глаза. Он говорит: у меня есть один глаз! Этот твой глаз не помеха при стрельбе. Наоборот – тебе не к чему его закрывать, когда ты целишься.

*     *     *



[1] Хайя (араб.) – змея.  
[2] Раби (араб.) – название месяца май (по хиджре).
[3] Арбаа (араб.) – третий день недели, среда.
[4] Аул (тюрк.) – селение.
[5] Берш (тюрк.) – название реки в Зап. Казахстане и одного из кипчакских родов. Приближенные Бейбарса говорили, что «он тюрок, среди тюрков – кипчак, среди кипчаков – из рода Берш».
[6] Төбет (каз.) – порода сторожевых псов.
[7] Кесе (каз.) – пиала.

[8] Сарбаз (перс.) – воин.