Дальмира Тилепбергенова

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (17 голосов, средний бал: 4,71 из 5)
Загрузка...

_______________________________________________________________________________________________________

Азия.ру

или

Шашки-шахматы

Кинороман

(ОТРЫВОК)

 

1.

Микрорайон Москвы. Поздняя осень. Утро. Бесконечные серые стены с множеством окон и балконов, выкрашенных в нелепый розовый цвет. Накрапывает дождь. Откуда-то доносится колокольный звон. Город прячет свою осеннюю унылость за пестротой билбордов, афиш, рекламных вывесок…

На фасаде бывшего Детского мира красуется и пульсирует огромными синими огнями вывеска «МАТРИЦА». Эта часть здания теперь принадлежит компьютерному центру.  С боку, почти незаметная, по старинке лубочно выкрашенная висит другая вывеска «Русская сказка». За единственным  арочным окном, сиротливо ютится небольшой отдел игрушек, все, что осталось от прежнего «Детского мира». Там, пылясь, лежат зайчики, мишки плюшевые, куклы, велосипеды, терпеливо надеясь быть нужными детям. Но дети бегут к соседним дверям «Матрицы».

Этим серым октябрьским утром Тура, высокий худой парень лет 23-25 стоит перед не менее серым фасадом компьютерного центра и с грустью смотрит на зовущий блеск «матричных» окон.

Наконец, твердо решив устроиться туда работать хоть кем, он направляется к дверям «Матрицы».

И, о чудо! – На двери висит объявление: «ВНИМАНИЕ! Разыскивается разработчик с богатым опытом использования ООП! Желательно на языке программирования Python, впрочем, опыт работы на Java/C++ станет большим плюсом. Приветствуется уверенная поступь в мире межплатформеных коммуникаций: CORBA, WebServices….»

 

Далее мелким шрифтом –  идут название сайта и электронный адрес.

Тура  залпом проглатывает  первые строки, (до каких то мелких ему не хватает терпения), он спешит войти внутрь, словно сейчас кто-то может опередить  и занять его место.

 

2.

Тура входит и оглядывается…  Как и полагается, в утренние часы не так много народа, лишь в игральном зале с десяток пацанят ошалело смотрят в мониторы и нелепо дергают головами, пробиваясь сквозь виртуальные лабиринты зданий и шквал огня. Там, в другом, виртуальном мире, они убивают кого-то, кто-то убивает их…

– Вы что-то хотели? – слышится рядом услужливый голос.

Тура оглядывается и видит, перед ним вырастает парень, примерно равных с ним лет, ростом значительно ниже, но под деловым костюмом явно прочитывается борцовское телосложение. Он стоит, держа руки за собой и поставив ноги на ширине плеч.

-Я? Да. По объявлению. Вот… – Тура как то нелепо показывает в сторону двери.

– А какое у вас образование?

-Что?

-Ну? что вы заканчивали? – услужливые нотки в голосе сменяются экзаменаторскими. На это слух Туры реагирует условным рефлексом «школьника у доски». Он теряется и, запинаясь, произносит:

– Эта… Ну… ш-школьное…

Подходит еще один парень. Такой же, только обесцвеченный.

«Близнецы – братья, «Смэш» да и только» – отмечает про себя Тура.

Братья встают рядом, словно в ожидании аплодисментов. Тура с надеждой  смотрит на них.

– Прояви себя, – перекатываясь с носка на пятку, Белобрысый кивком показывает на компьютер в углу.  А Туре только этого и надо. Он, наконец, оказывается в своей стихии. Сходу снимает стенки процессора, сдувает пыль,  выкручивает гайки, разбирает процессор, перетыкает провода. Вскоре процессор оказывается практически полностью в разобранном состоянии и вызывает довольно жалкое зрелище. Близнецы тупо наблюдают за действиями Туры, как студенты на показательной операции виртуозного хирурга. Тура нажимает на кнопку «пуск», и в разобранном виде компьютер начинает работать, словно оживает и моргает глазами человек, чьи сердце, легкие и другие части организма разложены по отдельности на столе.  По уверенности в движениях и по азарту, с каким Тура работает, братья видят в нем опасного конкурента. «Не-е, таких надо держать подальше, а то неровен час, лишишься работы» – думают братья.

Покопавшись еще  немного, Тура собирает комп и  говорит.

– Пока будет работать. А так, маму надо менять, а то скоро крякнет.  Юэсби грохнулось – первый признак в таких компах.

–  Маму? – близнецы недоуменно переглядываются.

–  Мать плату. – Тура мигом оценив, что имеет дело с «валенками», начинает чувствовать себя уверенней. Он им нужен!

– Да, это как два пальца об асфальт, – напускает важность Темный. Белобрысый кивает, подыгрывая  брату и тоже скучающим голосом спрашивает:

– Хорошо, а что вы еще можете?

– Ну, … – Тура только открывает рот, но Темный задает вопрос, который буквально сбивает парня с толку.

– А кто вы по гороскопу?

– Ну-у, шмель, или овод … – неуверенно отвечает Тура  и пожимает плечами.

–  Овен, что ли?

– Простите, но вы нам не подходите.

Тура теряет дар речи на первое время, лупая глазами, потом, заикаясь от возмущения, произносит:

–  Шшто? Што ты гггговоришь?! Ззза пацана меня приняли?! Ттты знаешь, кто я?! Не знаешь?!  Я – ппппотомок генерала Ермолова! … Вот что, где тут у вас ннначальство?

– Да хоть Деникина! – лезет на рожон один из братьев. Второй приостановив его, говорит скучающим голосом, растягивая слова и  внимательно разглядывая свой кулак.

– Шеф будет позже, но это ничего не изменит. Простите, это все.

–  Ккак?! А объявление тогда зачем? – Тура машет рукой в сторону двери.

–   А-а, оно вообще не наше и висит тут с лета…. Это вам за починку компа. – зевнув, отвечает Белобрысый и сует ему купюру.

Тура машинально сжимает ее в руке и нелепо продолжает бормотать:

– А, значит вон оно как?  Значит, так это. Ну и хорошо, ну и ладно…

Потоптавшись немного на месте, он пожимает плечами и выходит.

 

3.

Он  снова стоит перед окнами «Матрицы» и его буквально распирает от злости на хамство этих увальней и на себя… Странные чувства бурлят в нем: все вроде бы было правильно, но ощущение обманутости не проходит. Он перечитывает объявление. Теперь уже с чувством получившего двойку ученика, изучающего красные исправления ошибок. Ниже, за электронной почтой в объявлении значится: «dead line – до 15 августа того то года». Да и бумага уже посерела от времени. «Как же я этого не заметил?!…    И эти крестьяне…. Устроили экзамен!… Да по ним видно, что они сами блок питания от кулера с трудом отличают!… И я тоже хорош!… Причем здесь генерал Ермолов?! Черт бы его побрал! Брат напридумывал всякую чепуху! А я-то что повторяю?! Вот я дурак! Вот я дурак!…»

«А счастье было так возможно, можно, можно…» –   издевательски льется песня  откуда то из окон напротив.

С досады Тура стучит кулаком о дерево. От этого ему становится только больней. Он начинает матами убаюкивать свою руку как плачущего ребенка.

– Простите, вы не из «Матрицы»? – раздается рядом женский голос.

–  Нет, я из «Русской сказки»! Вы что, не видите,  «Я злой  ужасный серый волк, я в поросятах знаю толк!» – кричит он и воет, изображая волка, прям, как в «Джентельменах…». Она на всякий случай отходит  чуть дальше и снова спрашивает:

– А в компьютерах вы тоже знаете толк?

–  Больше, чем поросятах! – уже с оттенком любопытства, но все также сердито отвечает парень.

– Может, вы мне поможете выбрать компьютер? А то я в этом деле чайник.

 

Тура смотрит на нее. Запрокинув голову, на него смотрит маленькая очкастая азиатка, лет примерно …м – м, тридцати.

(Между нами: на самом деле, ей значительно больше двадцати семи. Уже за тридцать. Но не будем тыкать ее носом в это досадное недоразумение, как тихо нагадившего котенка. В конце концов, как говорится, «маленькая собачка, всю жизнь щенок»)

– Чайник – это что, фамилия что ли?… – настроение плоско шутить, видимо передалось от близнецов к Туре. Она, укоризненно взглянув на него, поворачивается и уходит к двери.

– Эй, девушка, я пошутил. Стойте, я с вами! – кричит он и бежит за ней.

 

 

4.

– Я живу на седьмом этаже. Снимаю комнату, – словно извиняясь, говорит она, когда ребята с большими коробками поднимаются наверх.

Лифт не работает. Но все так довольны, что не замечают этого досадного недоразумения и поднимаются по лестнице.

Два молодца, одинаковых с лица, которых Тура окрестил «смэшевцами», оказались просто хорошими уральскими парнями. Они, кряхтя, тащат коробку с монитором и останавливаются перевести дух на пролете где-то на уровне 4-го этажа.

– Это еще цветочки, – запыхавшись, говорит один из них. (Они одеты в одинаковые турецкие кожаные куртки и кожаные фуражки и теперь их нельзя совсем различить), – Вот я один раз флягу самогона до девятого этажа допер и ни разу не остановился, торопился на новоселье.

Следом шедшие Тура и азиатка тоже останавливаются отдышаться.

– И там не работал лифт? – вздохнув, спрашивает Тура.

– Работал… Просто я один боюсь туда заходить…Всякое, знаете, мерещится…

– Клаустрофобия! – тоном врача, констатирующего диагноз, говорит она, поправляет коробки и поднимает вверх указательный палец.

– Не-е,  все ровно. Здоровый он! – вступается за него брат.

 

4А.

На рабочем столе бедно обставленной комнаты респектабельно расположился ее новый друг, товарищ и брат – компьютер. Возле него – портрет  маленького мальчика. Книги стопками выстроились на полу и остались там безмолвные и верные, как старая собака у ног хозяина.

Она суетится, накрывая на журнальный столик… Тура выходит покурить на балкон. Закурив, он сморит вниз. Напротив их дома угрюмо выделяется серое здание уголовного розыска, в решетчатых окнах, обнесенное высоким кирпичным забором, поверх которого протянута колючая проволока. С высоты седьмого этажа хорошо просматривается двор Угрозыска. Там, шурша метелкой по асфальту, какой-то заключенный подметает листья. Он останавливается, достает сигарету и тоже закуривает, оглядывая с тоской окна дома напротив.

«Похож на моего отца» – проносится в голове Туры и тут же удивляется своей мысли. С чего бы это?  Человек тот  встречается с ним взглядом, и, как показалось, кивает ему.

–  Тьфу ты, черт! – Тура выбрасывает недокуренную сигарету и входит в комнату.

«Шестое чувство

Седьмого неба,

Восьмое чудо

Девятого света» – раздается с приемника.

–  У тебя –  седьмое небо с видом на уголовный розыск, – говорит он ей, вернувшись снова в комнату – Можно, я буду называть тебя Элизобара?

–  У меня свое имя не плохое.

–  А как тебя зовут?

– Эля. Эльмира. Впрочем, можешь называть и  так, мне нравится. Здесь меня, как только не называют… Вот Моисеич зовет меня Бибой…

–   Кто такой?

–   Хозяин этой квартиры. Удивительный старикан, скажу я! – она качает головой, всем своим видом выражая восторженное отношение к этому «удивительному старикану».

– А я  Дима Ермолов, но ты можешь называть меня …Тура. Так мне больше нравится.

–   Странно, когда человеку нравится больше прозвище, а не его настоящее имя.

–   Мне в нем удобнее, как в футболке и джинсах. А имя … слишком нарядное,  как  фрак что ли.

–   И как же оно к тебе приклеилось?

–   Еще в школе. Было шахматное соревнование. Я не умел тогда еще играть. Но заболел отличник, и меня поставили вместо него, чтобы вид делал. Учитель на ходу объяснил, как играть,  меня усадили перед шахматными фигурками. А я возьми, да и выиграй! Сам не пойму, как получилось.

–   Новичкам везет.

–   Больше всего понравилась фигура туры, как называли ребята. А учитель сказал: «Тура ходит прямо и честно».

–  Но Тура, это ладья?

–   Да, тура – дворовое название. Но дворов то по России уйма.

–   И по Азии тоже. Между прочим, на многих языках название этой фигуры переводится, как крепость…

–  Я стащил тогда фигурку туры и всегда носил ее с собой. Эта маленькая белая башенка еще долго жила в моем кармане, пока не потерялась. Но мне тогда уже  нравились компьютерные игры.

 

5.

Он искоса поглядывает на азиатку. Не то, чтобы она ему нравится, нет, об этом он даже не думает, а думает он о ее компьютере: «И корпус для процессора именно такой, как хотел, и  кулера вставлены именно там, где нужно, памяти правда маловато, но можно нарастить. Можно все нарастить…».  Глаза его мечтательно смотрят через нее. Она расценивает это по-своему. Ей немного неловко под его взглядом, но все же приятно осознавать, что она ему нравится.

В проигрывателе еле слышно звучит песня из группы «Ноль». Она тянется через него, чтобы сделать громче звук. Он отшатывается в сторону.

– Ты чего это?

– Ничего. – пожимает плечами она, не в силах сдержать конфуза.

–  Да ладно, проехали. Ты хотела сказать про Чистякова…?

–  Он сошел с ума… –  озвучила она первое, что пришло на ум.

–   Ну и что, за то у него офигительная гармонь, а песни какие!….

–  Да. Вы тоже любите рок?

–   Только русский рок. …

–   Почему?

– … Есть только два языка, которые я уважаю. С людьми – это Русский язык, а с компьютерами – Питон.

–  А что это за язык?

–   Язык программирования. Ну, есть, конечно и другие тоже, ну, там Ява Си плюс плюс, генти, лиспи, пи аш пи, ….  Их  уже где то три тысячи и они, так же, как и с человеческие языки… –  какие то крутеют, какие-то умирают… А ты знаешь, если бы наши в свое время не прошланговали с ЭВМом, то язык программирования мог бы быть русским?! Русским! Представляешь?!

И Туру словно прорвало. Из его сумбурной, но такой эмоциональной речи она понимает одно –  как он страстно увлечен всем этим и для него нет роднее существа (не вещи), чем эта думающая машина. Ей даже на миг кажется, что этот долговязый нескладный парень и сам внутри состоит из каких-то сложных схем, тонких цветных проводочков и жестких дисков, материнской платы, оперативной памяти…  – просто киборг – сантехник какой-то…

–  Да-а-а, –  только произносит она, внимательно посмотрев на парня так, как смотрят врачи, догадавшиеся о странном диагнозе пациента. Он смущается ее взгляда, собирает свои, разошедшиеся было руки и сжимает их между коленями.

Ощущение неловкости не проходит, чайник на кухне не закипает.

–  А ты откуда знаешь рок? – Тура снова возвращается к человеческой теме.

–  Вы думаете, в Азии не слушают рок? Там сейчас молодежь по року и прется. Она ведь практически такая же, как и везде.

– Азия?

– Молодежь. А что вы знаете об Азии?

–  Что она Средняя. Средненькая такая… Где-то рядом с Монголией… Когда то была наша, потом отделилась… Там анашу спокойно продают на базарах, как у нас семечки, в полях растет мак… в общем, гонжубас полнейший… Еще в городах – многоэтажные юрты… а женщины укутываются полностью, оставляя только глаза. … Да, наверное, где-то у вас вербуют террористок смертниц. – Тура уже потерял интерес к разговору и отвечает с заметной скукой в голосе.

–  Это что, в школах вас такому учат?

–  Не знаю, я плохо учился. Ну, ты расскажи мне о ней.

–  А что о ней рассказывать, она как я: все ищет чего-то, срывается куда-то, хочет быть причастной к каким-то вечным истинам, хочет изобразить чего-то, чтобы весь мир посмотрел на нее и удивился, а на самом деле она просто пропадает без любви….

–  А я значит, как Россия, которую вечно недооценивают?!… – иронично спрашивает Тура.

–   Ну, в данном контексте, можно сказать и так… – отвечает  она  неопределенно.

–   Ладно, всю эту лабуду можешь приберечь для иностранцев. Они такие сопли любят… Ты мне правду скажи, так это, или не так?  … Про анашу и все такое?…

–  Ну…

В этот момент прихожей послышалось, кто-то не мог попасть ключом в скважину замка. Она соскакивает и бежит к двери. Он  садится за компьютер.

 

6.

Входит старичок в модной джинсовой куртке, в потертых спортивных штанах с обвисшими коленями и тапочках на босу ногу. Видно сразу, он не с улицы. Там так не пощеголяешь. Прислонив трость к стене, он долго возится с курткой, пытаясь трясущимися руками снять с себя злополучную дань моде. Девушка помогает ему и вешает куртку на вешалку.

Старик улыбнувшись, треплет ее по голове, как собачку.

–  Здравствуй, Биба, здравствуй, моя хорошая. Я принес сарделек… и корм для Кондрата…  С йодом! Пусть теперь попробует не спеть у меня!

–  Здравствуйте, Моисеич. Приходите ко мне, у меня гость. Я все-таки купила его!

–  Гостя?

–  Да нет же! Компьютер! Я вам говорила, что мне нужно… для работы… помните?

–  Возможно, да… что-то ты говорила, деточка… – бубня, будто вспоминая, он входит в свою комнату и щелкает выключателем.

Комнату заполняет красноватый мистический свет, эпицентр которого находится в бархатном с кистями абажуре. Из прихожей в проеме двери  это выглядит как таинственная мизансцена в театре. За старым диваном с высокой спинкой и турецкими атласными подушками, виднеется детская железная ковать. У окна виден старинный комод, на нем – клетка с маленькой птичкой. Старик достает из кармана штанов пакетик с импортным кормом  и сыплет  в кормушку кенарю.

– Когда запоет Кондрат, я, наверное, умру от счастья! –  мечтательно говорит он.

Старик надевает почти такой же, как подушки халат  и выходит из комнаты как уходит  со сцены актер, исполнивший свой монолог.

–  И говорите то, как  играете… – журит она за пафос.

–  «Что наша жизнь? – Игра!» – поет старик,  театрально жестикулируя. – Ну-с, показывай мне свою адскую технику с гостем в придачу! – Старик и девушка направляются в ее комнату.

 

 

7.

–  Познакомьтесь, это Тура, личность мне пока мало знакомая, но интересная. Мне по секрету сказали, что он – потомок генерала Ермолова. (От этих слов Тура даже краснеет). А еще он, похоже,  помешан на новых технологиях. А это Иосиф Моисеевич Герштейн! Актер многих российских театров, исполнитель многих ролей, главных и не очень.  Находится на заслуженном отдыхе. 88 лет. Вдовец. Характер нордический. В связях, порочащих достойное имя р-русского человека не замечен! – наигранно торжественно представляет их Эля.

–  Очень приятно, очень приятно, можно просто Моисеич – говорит старик, дольше, чем следовало бы, тряся руку парня.

Тот сконфуженно улыбается и, одернув руку, садится на свое место. Она усаживает старика рядом с ним и уходит на кухню, готовить плов. Оттуда громко спрашивает Моисеича:

– Ну, как невеста?

–  Она отварила гречку в воде и добавила Ролтон. Получилось не плохо. Потом она читала мне Донцову, – кричит он ей громко. И, почти полушепотом, заговорщицки склонившись к Туре, продолжает: – Ей нужен хороший дезодорант и к тому же ей уже шестьдесят шесть… Стара.

Моисеич наливает себе в фужер немного вина и начинает пить маленькими глотками, с удовольствием смакуя его.

Туре неприятен этот разговор и вообще, маленький горбоносый старик ему чем-то не пришелся по душе. Этот изъеденный молью халат с немыслимыми узорами, этот кокетливо вздернутый мизинец, этот поставленный голос… – Пролетарское нетерпение буржуйской сущности видимо передается по генам.

Из проигрывателя тем временем разносится:

«Боже, какой пустяк,

Сделать хоть раз что-нибудь не так,

Выкинуть хлам из дома и старых позвать друзей.

Но что-то всерьез менять,

Не побоясь в мелочах потерять

Свободно только небо над головой моей»

Моисеич подпевает, счастливо улыбаясь и хлопая себя по ляжкам. Она возвращается из кухни с ложкой в руке, опирается плечом о косяк двери и, умиленно улыбаясь,  любуется стариком, как мать смотрит на милые шалости своего маленького ребенка. Тура резко встает.

– Все. Я пошел. Пока. – говорит он, направляясь в прихожую.

– Мил че-ек, куда же вы? Я еще не рассказал вам о своей дочери. Она в Питере. Режиссер. Ей 60 лет. Бросила меня одного на старости лет… – всполошившись, начинает причитать Моисеич. Тот останавливается, качая головой и думая о своем небезграничном терпении.

– Дима, вы будете жалеть, что не попробовали мой плов! –говорит она.

–  О, Биба, плов! Оставайтесь, мил че-ек, она отменно готовит.

–  Спасибо, не хочу.

–  Ну, как знаете, прощайте! – старик вдруг теряет интерес к гостю и уходит в комнату Бибы, напевая:

«А волны и стонут и плачут,

И бьются о борт корабля…»

–  Не сердитесь на него, он же совершенный ребенок. Это вам за помощь. – Она просовывает ему в карман куртки купюру. Тура уходит, хлопнув дверью.

Она же, пожав недоуменно плечами, спешит на кухню.

 

8.

Подмосковный городок. Ночь. Коммунальная квартира. Он лежит в кровати и мечтательно и думает о своем. Перед его глазами стоит ее новый компьютер. Он положил руки на клавиатуру и что-то печатает. Она становится за ним. Он оглядывается, видит ее улыбку, она, обняв его, протягивает руки к клавиатуре и они в четыре руки стучат по ней.

–  Иди ужинать что ли! – раздается голос матери и видение исчезает. Тура идет на кухню.

Подоконник завален банками с консервированными овощами и вареньем. Сонная муха тяжело кружится над столом и снова садится на серый от пыли портрет Че Гевары. Грязные алюминиевые кастрюли дрожат на газовой плитке, когда  с грохотом включался старый холодильник. За стеной, в туалете,  уже в который час латают проржавевшие трубы канализации,  и время от времени комнату заполняют то удушающий запах, то постукивания по железу.

Отец наливает в стакан водки, шумно выдохнув, выпивает ее, наливает еще, оставляет на столе и принимается хлебать борщ.

–         Жизнь становится все дороже, а ты все балду гоняешь. – говорит он, не поднимая головы от тарелки.

–         Это я уже слышал. – отвечает сын.

–         Я в твои годы котлованы рыл, мосты строил, чтобы вы с братом учились.

–         Начинается…

–         Да, строил! А ты?!… Хоть бы школу закончил! Аттестат бы хоть получил! Вон, с брата пример бери: при профессии, при жене с  квартирой…

–         Все, пипец, я пошел.

–         Сиди, я еще не закончил! Когда работать будешь? Ты что, всю жизнь собираешься на нашей шее просидеть! Ты хоть знаешь, сколько стоит то, что ты ешь?!

Мать молча с грустью смотрит на сына. Тот сидит, ковыряя ложкой в борще. Наконец, не выдерживает, бросает ложку, резко встает и уходит.

–         Зачем ты так? – тихо говорит мать.

–          Да ну тебя! – отец тоже бросает ложку и уходит, выключив на ходу свет. Мать остается сидеть за столом в темноте одна.

–         Да ну вас! – в сердцах произносит она и выпивает стакан водки.

 

9.

Тура стоит в  тесном подъезде, курит.  По ступеням спускается соседский парень, Аркаша, подросток лет 16-ти. Голова его сверкает свежевыбритостью. Он сам идет, немного смущаясь своего нового имиджа.

–         Привет, че, пахан твой опять бушует? – говорит он. Над верхней губой у него чуть пробился пушок будущих усов.

–         Ну. А тебя что, в Армию загребли? Рановато вроде.

–         А, это я так, с ребятами одними скентовался. Я эта, … в стае теперь!

–         Как это?

–         Мы Россию спасаем от черножопых! Им нельзя давать спуску. Они же хитрые и коварные. Им палец дай, они тебе всю руку оттяпают. Ничего прикидец, правда? Мать, только, бесится, что все деньги на куртку эту перевел,- демонстрирует он свою черную кожаную куртку с крупными зубцами молний по бокам. Аркаша тоже закуривает.

–         Круть.

–         Мне сказали, что скоро возьмут меня на акт возмездия к барыге татарину. Кафешку его бомбить. Боюсь лопухнуться перед ними. Я же ведь собаку никогда не бил, не то, что человека. Хотя разве эти узкоглазые люди. Правда же ведь?

–         А что тебя понесло туда?

–         Скучно жить стало. На работе каждый день одно и то же – пакуешь болты в коробки. Матери все равно, где я и с кем, деньги только ей давай. Подохнешь, о тебе никто и не вспомнит. А там я в стае крутых волков. Я тоже буду спасать Россию. А Елочка твоя где?

–         В Америке.

–         Как это?

–         По Интернету слюбилась.

 

9А. Флешбек

На пол упало ее лохматое оранжевое боа, похожее на елочную гирлянду. Падали яркие клипсы, заколки… Он душил и тряс ее как дерево, схватив за шею. Вбежала маленькая аккуратная старушка и начала кричать и метелить душителя своей дамской сумочкой. Но, словно отключили штепсель из розетки,  он вдруг, совсем неожиданно, даже как-то механически ослабил тогда пальцы, встал, подошел к столу, налил из графина в стакан воды, выпил залпом  и ушел без слов. Только что бившиеся в истерике и агонии, москвички, тяжело дыша и недоуменно уставились на него, пока не захлопнулась за ним дверь.

–  Я всегда говорила тебе, что этот заурядный неудачник тебе не ровня.  – крикнула бабушка вслед ему.

 

9. (Продолжение)

Вспомнив об этом, Тура вздыхает и говорит Аркаше:

– Эх ты! Лучше бы ты комп купил!

Бросает на пол сигарету, наступает ботинком и уходит в темноту. Мальчишка провожает его долгим взглядом.

 

10.

Следующий день он долго и бесцельно мотается по городу. Ему то и дело вспоминаются ее улыбка, то, как мило она дует на челку, чтобы убрать от глаз, то, как они встречались взглядами и она улыбалась ему. Как они долго поднимались с коробками по лестнице и как ему было хорошо. Блуждая так, он снова оказывается в том районе.  Ноги сами приводят к ее двери.

 

 

11.

–  Здравствуйте. Как… – она удивлена, но договорить не успевает.

–  А запросто. Топографическим тупизмом не страдаю! – браво, почти ребячески отвечает Тура.

–  Вы что-то забыли?

–  Забыл. Что хотел сказать забыл… – по его лицу скользнула виноватая и в то же время какая по-детски беззащитная улыбка, отчего Биба невольно улыбается в ответ.

–  Ну вспоминайте, говорит она, слегка краснея и поднимается  вверх на одну ступеньку. Он делает шаг ей на встречу.

–  А, вспомнил!

–  Да? Интересно…

–  Я эта… Виндоус не доустановил вчера. –Ляпнув первое, что пришло на ум, берет ее за руки.

–   Да? А Виндоус работает просто отлично. – слегка недоуменно. – убирает руки с его рук.

Он меняется в лице.

Наступает неловкая пауза, в течении которой на лице парня заметно гаснет ребяческий задор.

–  Вввот же, дддурак я какой…. Совсем забыл….

–  Опять забыли, что хотели сказать?

–  На, забери это! – вдруг он резко разворачивается и протягивает ей ее деньги.

–  Я вам что, мало дала? –  она никак не может его понять.

– Хм, дала… Да кто ты такая, чтобы меня покупать! Зачем вообще сюда приперлась?  Жила бы в своей Азии и не морочила людям головы своими вечными истинами!… Хитрые вы и коварные! Вам палец дай, вы всю руку оттяпаете! Ненавижу вас! Понаехали тут…!

Он бросает на пол деньги и, не дожидаясь лифта, сбегает вниз по ступеням.  На первом этаже он останавливается в нерешительности, делает несколько шагов назад. Потом останавливается и от злости на себя стучит кулаком о перила. Руке больно. Он чуть не плача убаюкивает свою руку и садится на ступеньку.

–  А, это вы! Мил че-ек… Ну здра… – начал было только что вошедший в подъезд, старик…

–  Да ну вас всех азиатов! – Тура и выбегает из подъезда, чуть не сбив старика с ног.

Моисеич вздохнув, берет пакет с хлебом в другую руку и нажимает на кнопку лифта. Кабинка все не идет. Старик все стоит, упершись головой в стену и бубнит себе под нос, словно заговаривая давнишнюю, заявившую вдруг о себе с новой силой зубную боль:

«…эх, потомок генерала Ермолова ,  географию бы лучше учил… » … говорит он и подчеркнуто твердой походкой поднимается вверх.

 

Наверху он видит, Биба все еще стоит у двери.

–  Я только сказала, что у меня все хорошо… – в недоумении  говорит она, увидев старика.

– Ну-ну-ну, детка, то ли еще будет.  У тебя уже должен быть иммунитет на подобные вещи. А иначе нельзя… Иначе здесь нельзя. Вот у нас он вырабатывался тысячелетиями. Пойдем домой.

Они входят в квартиру. Дверь захлопывается за ними.