Анжелина Полонская

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (33 голосов, средний бал: 4,21 из 5)
Загрузка... AnfasАнжелина Полонская, родилась в посёлке Малаховка, Член Союза Писателей Москвы, Член Русского ПЕН-клуба. Автор семи поэтических сборников, два из которых были опубликованы в США в переводе профессора Andrew Wachtel. Двуязычная книга избранных стихотворений “Корабль Пауля Клее” только издана в 2013 году в Zephyr Press. Автор либретто в совместной работе с австралийским композитором David Chisholm для Оратории-реквием “Курск”, посвященной гибели моряков подводной лодки “Курск” в Баренцевом море. Премьера оратории состоялась 22 октября 2011 года в городе Мельбурн. _______________________________________________________________________________________________________ Там, в башне на берегу небольшого озерца, играет музыка. Уже почти стемнело, башня имеет заброшенный вид, но я отчётливо слышу звуки фортепьяно.  Я всегда испытываю какую-то смутную тревогу, граничащую с подавленностью, находя покинутыми жилища. Воображение рисует аскезу средневековья, мертвенность, камень как символ слепой вечной жизни.  И всё же, страх притягателен: я глазами пытаюсь отыскать ступени, по которым можно было бы подняться и заглянуть внутрь. За стёклами наверху внезапно  вспыхивает голубоватый свет. Карманный фонарик? Я вижу обломки ступенек, поросшие скользким мхом. Нужно ступать аккуратно – мои повреждённые коленные связки не дадут второго шанса на выздоровление. Шанс – штука капризная. Иногда он сам плывёт к тебе в руки – бери и делай с ним всё, что угодно, но бывает так, что, бережёшь его и кутаешь, и лелеешь, а он умирает от обыкновенного сквозняка. По шаткому мостику я подхожу к высоким дверям; краска на них облупилась. Одна створка приоткрыта, сквозь полумрак, освещённый всё тем же мерцающим голубым светом, мне виден левый угол комнаты. Черная настольная лампа на комоде. Возможно, это я приняла какой-то предмет за комод. Уличным холодом и сырым камнем веет изнутри. Камень, лишённый тепла, проведший с собой один на один годы, имеет  особый запах. Фортепьяно ещё играет. Я слышу, как взяв фальшивую ноту, рука обрывает звук и вновь пытается нащупать клавишу. Во мне борются два чувства – желание узнать, кому пришла в голову мысль,  растревожить в заброшенной башне инструмент, давно отвыкший от прикосновения пальцев, и боязнь встретить не человека – нечто, монстра в хитиновой скорлупе,  вместо души у которого глухая пустота бесконечности. Слабость, хрупкость человеческой природы рождают такие ассоциации.  Я стою в нерешительности и смотрю, как сгустилось небо, как потянулись по нему утки с  голосами плакальщиц. Они так отважны в своём полёте, их шеи так вытянуты, а сердца малы, что хочется заплакать от  бессознательного восторга и жалости к ним и  к себе, и ко всему тому, что связывает нас в мире, и что когда-то неизбежно оборвётся. Где-то невдалеке часть птиц отстала от клина и с тяжёлым грохотом упала на воду. Темнеет. Спустившись на тропу, разбитую подтаявшим за день снегом, ещё раз оглядываю башню. Теперь она кажется выше и стройнее, ночь срезала с её боков лишние сантиметры и придала очертаниям готическую торжественность. Холм больше не  выглядит проржавевшим от палой листвы. Мне становится не по себе, будто в какой-то момент, среди выходной толпы, увязалась за мной нищенка и волочётся следом, выпрашивая подаяние. Она тиха, но я знаю, что тень  её – всюду, куда бы ни  свернула дорога. Если я замедляю ход, она останавливается, стоит мне тронуться с места, её физическое присутствие  я ощущаю своей спиной. Избавиться от неё – абсурд, она моя антитеза миру. Это сумерки нагнетают отчаяние. Прошедший год сильно расстроил мои нервы. Они стали похожи на клавиши того фортепьяно – коснись и завибрируют, заходят чёрно-белые звуки . Я много думаю о матери, о нашей разлуке.  Зачем проживать  в настоящем то, что насильственно обретёшь в будущем ?  Не раздваиваться, не разлучаться ни на миг – вот что нужно  бы сейчас делать, но вместо этого  я бегу из дома, как нищенка от бедности. Не ради проклятого места («право оно или не право, но это твоё отечество»*), нужно научиться преодолеть все пляски его козлоногих сатиров, а ради матери, отчетливо осознавая, как ничтожно мало времени нам отпущено. Будущее превратилось в ожидание какого-то неизбежного несчастья. Что это? Жизнь, вытравляющая краски? Я ведь тоже  когда-то была раскрашена наподобие цветных ярмарочных птиц. С удивлением смотрю на людей, умеющих говорить. Они делают это так легко, потому что свободны, на них не стоит клеймо  отвратительного врождённого рабства, исходящего из глубокой неуверенности в себе. Речь льётся сама, им не нужно прилагать мучительные усилия воли, чтобы  превратить жизненный опыт в университетский урок. Я же не в состоянии ответить на простейший вопрос о собственных предпочтениях, например, когда становишься перед выбором, такая  апатия вдруг обволакивает существо; или же,  сказать что-то определённое о ремесле,  в котором провела почти тридцать лет, но о котором по-прежнему  ничего не знаю. Язык – лжив, путаешься в нём, как в сетях.  А восхищение гением природы ли, человека – парализуещее и  отрицает слово. Уже декабрь, первое декабря, как оглушительный выстрел ружья – зима. Тропинка черна; ноги ведут меня на ощупь к дому; где-то в кустах раздаётся копошение, если не знать, что здесь беличье царство, может охватить мистический ужас. На небе взошла Венера, она крупная и промытая. За ужином я спрашиваю D. , не он ли был наверху, в башне? Да, это он играл отрывок из Шуберта. «Спасибо, что ты не вошла внутрь, иначе бы я умер от страха», - говорит он, сложив благодарно ладони на восточный манер.   * надпись на воротах Бухенвальда Декабрь, Саратога-Спрингс