Алексей Улько

Alex-Ulko-1Алексей Улько  (Узбекистан)  Рождение в художественно-филологической семье предопределило наличие в моей жизни широкого спектра интересов как в каждой из этих областей, так и в их разнообразных пересечениях. В различные периоды я занимался как живописью, графикой, фотографией и видео, так и литературой, лингвостилистикой, переводами, культурологией, журналистикой и теорией искусства, что способствовало развитию интереса к кросс-дисциплинарным и мультимедийным занятиям. В настоящее время помимо своей основной работы в качестве независимого консультанта Британского Совета по английскому языку, я снимаю и монтирую экспериментальные фильмы, а также пишу о различных особенностях современной центральноазиатской культуры и искусства. Состою членом ассоциации ученых Центральной Азии (ESCAS) и ассоциации историков искусства (AAH), увлекаюсь музыкой, антропософией и велотуризмом. Живу в Самарканде и Ташкенте.  ____________________________________________  

Отрывок из эссе «Письма из Актобе (о чемпионате мира по футболу)»

 

… Вчера, приблизительно в шесть часов вечера я отважился на небольшую прогулку по проспекту Мира, чтобы подробнее рассмотреть старые двухэтажные дома и Дом Культуры, построенные немецкими военнопленными после войны. Эту фразу я слышал с детства столь часто, но до последнего времени не знал, что никаких «пленных после войны» быть просто не может – ибо согласно международному гуманитарному праву, военнопленные подлежат незамедлительной репатриации по окончании боевых действий. Выходит, зря русские колонисты гордились тем, что уничтожили институт рабства на захваченных и подчиненных территориях туркестанских ханств – их потомки, весь этот сброд партийцев, гэбистов, особистов и прочей красномордой сволочи, преступно удерживали тысячи, если не миллионы, немецких и японских солдат в лагерях в качестве бесплатной рабочей силы многие годы после войны с молчаливого на то согласия западных держав.

Теперь, путешествуя по Средней Азии, и сталкиваясь с этим понятием буквально в каждом городе, невольно приходишь к выводу, что, наверное, лучшие здания в этом регионе построили именно они – безвестные «пленные после войны». Во всяком случае, Дом Культуры города Актюбинска это мнение только подтверждает. Выкрашенные в белый и серый цвета, арки, колонны и капители в странном предзакатном освещении кажутся сошедшими с чертежей АЮ или эскизов к фильму «В прошлом году в Мариенбаде». Выглядящие изможденными и смирившимися со своей участью жители города лишь оттеняют впечатление архаичности. Жизнь в этом районе города кажется застывшей в далеких семидесятых годах, если не раньше. И все же дома, построенные тогда же, после войны, окруженные зарослями диких кустов и чахлых деревьев, смотрятся носителями какого-то сдержанного и манящего комфорта, будто и впрямь в каждой квартире стоят старые часы с боем, на стенах в рамочках из красного дерева висят дореволюционные фотографии, а чистая и опрятная пожилая учительница может рассказать о том, каким был последний бал в Екатеринославе перед гражданской войной.

Если среднеазиатские народы в целом ищут и формируют свою идентичность в традициях, наши исторические корни являются нам в ином виде – но не через мемуары Верещагина или романы о борьбе с басмачами, а именно в чувстве ностальгии по таким квартирам, по открытым террасам в маленьких двориках, где можно вечером, когда спадет жара, пить чай, по запаху дореволюционных книг и скрипу старой мебели. Когда-то, совсем недавно, эти образы окрашивали историческое самосознание совсем иначе – они казались безвозвратно утраченными, хотя физически еще присутствовали, а историческое «настоящее» начиналось с пятилеток, Волховстроя, квадратного шрифта газет и плакатов, песен и парашютных вышек. После Сталина начиналось уже бытовое «настоящее», и все эти микрорайоны хрущевок, и троллейбусы, и машины и «я иду, шагаю по Москве», и хлеб по двадцать копеек, и «Голубой огонек», и вкус жеваного уголка пионерского галстука и изгрызенной пластмассовой шариковой ручки, и портреты членов Политбюро, и долгое ожидание, когда же позвонит мама из командировки в Горьком, и бесконечный Марк Прудкин, рассказывающий в телевизоре о том, как кто-то когда-то впервые ставил «Принцессу Турандот», и мертвенно-бледные неоновые фонари на ночных самаркандских улицах – все это до сих пор остается в сознании, как пребывающее… Хотя на самом деле это лишь уловки памяти.

Где же во всем этом обретается наша туркестанская идентичность? Обращаясь к воспоминаниям детства, я практически не нахожу ее в собственно исторической памяти, о которой только что шла речь. Средняя Азия, Самарканд начинают звучать в полный голос лишь в памяти личной, в индивидуальной истории. Отцовская мастерская, расположенная прямо напротив Регистана, горько-сладкий запах горелой травы, доносящийся летним вечером с Афрасиаба, тонкая хрустящая лепешка с виноградом – все это не имеет никакого отношения ни к советскому строю, ни к  Москве, в общем, ни к чему тому, что было тогда общим для всех советских людей. В сущности, для каждого из нас Самарканд был, прежде всего, «мой Самарканд», впоследствии названный Самаркандом «внутренним». О взаимоотношениях Самарканда внешнего, внутреннего и скрытого было уже написано в ином месте (см. АРК №5), поэтому позволю себе ограничиться лишь тем замечанием, что на рубеже веков Самарканд, похоже, превратился из города солнечного в город лунный, по-настоящему живущий лишь во снах и воспоминаниях.

В Актюбинске Самарканд мне снится каждую ночь. Снился отец, снились АВ, RS, VG, DA, и многие другие в различных контекстах, в основном достаточно далеких от физической реальности внешнего города, но тревожно близкие разнообразным психологическим ситуациям и состояниям. Незадолго до этого я прочитал весьма важные сведения о снах у Штейнера, но напрямую связывать их со своим опытом бы сейчас не стал, кроме того замечания, что нашел подтверждение своей давней убежденности, что во сне переживание важнее сюжета. Впрочем, Штейнер, кажется, относит это утверждение только к одному типу сновидений. Иногда этот мир сновидений уж слишком близко подходит к миру физической реальности и сквозь невидимые прорехи сознания в дневную жизнь просачиваются образы, которые при дневном освещении все-таки оказываются чаще всего наспех перелицованными воспоминаниями. Об этой особенности нынешнего Самарканда мы часто в последнее время беседовали с DA, который, несомненно, с большим удовольствием и немалым умением подпадает под чары Луны, пребывая в созерцании  вневременного бытия самаркандского эгрегора.

 Альтернативой спокойному самаркандскому полубезумию иногда видится Ташкент, город, похоже, уже давно переживший свою эфирную смерть, и находящийся в процессе становления в новых, весьма хаотических условиях, где одни мощные течения сталкиваются с другими, на миг застывают в неловких позах, а потом – потом бегут дальше, рассыпаясь на мелкие планы и заботы, неотрефлексированные мечтания и карикатурные прожекты. И все же в этой умеренно активной, по-восточному неорганизованной и непродуманной суете Ташкента есть своя подлинная жизнь, хотя часто носителями ее выступают лица, по своему рождению и положению, казалось бы, совсем для этой функции не предназначенные. Будто людям достались роли, написанные на сложенных и случайно распределенных фантиках, так, что персонажи, которых они играют, ну вот уж никак не подходят им ни по складу, ни по умению. Но что вызывает уважение, так это та самоирония, к которой многие (увы, не все) ташкентцы подходят к такому положению вещей. ОК, – говорит мистер R, закуривая очередную сигарету, - я, конечно, не навязываюсь, но кто-то же должен быть представителем среднеазиатского пост-модерна!

Может быть, я здесь просто экстраполирую свои собственные представления и ожидания на других людей, но, похоже, всем им в той или иной степени присуще ощущение своей миссии – в лучших случаях как долга, в худших – как личной амбиции. Вот только дать определение этой миссии не так-то легко. Можно представить себе нас, как арьергард отступающей – пока еще достаточно организованными порядками – европейской цивилизации перед массой, которая пока не спешит с натиском, но в натиске будет неумолима. Как армия Манштейна, отводящая свои войска из Северного Кавказа через ростовское горлышко. В этой схеме среднеазиатской цивилизации уготована еще более грустная роль – послужить короткое время буфером между уходящей назад и теснимой со всех сторон Европой, и медленно, но беспощадно набирающей ход Азией – как, впрочем, это было уже не раз. Для Средней Азии сценарий эвакуации из Дюнкерка, боюсь, не предусмотрен. Она так и останется хемингуэевским стариком, сидящем на мосту через Эбро.

 Но быть может, все это просто пессимизм, навеянный самаркандскими сновидениями, вызванный подсознательным желанием потопа после себя? И все еще будет хорошо? Экономический кризис спадет, нефтяная утечка в Мексиканском заливе будет остановлена, глобальное потепление окажется мифом, интеграционные процессы в Средней Азии возобладают, чемпионат мира по футболу наконец-то выиграет Голландия, елочки на сквере вырастут и будут давать тень и прохладу, а Питера Гринуэя, Кейта Эмерсона, и Питера Хэммилла посвятят в рыцарский сан. С другой стороны, если предположить, что солнечное влияние для среднеазиатской цивилизации было лишь кратковременной аберрацией, то, может быть, вообще нет никакой необходимости кручиниться о снесенных памятниках архитектуры, утраченных библиотеках, уехавших на историческую родину немцах, греках, евреях, и, наконец, русских? Тогда с треском обесценивается весь миф о «туркестанской миссии» и о «славном арьергарде», тогда остается лишь надеяться, что где-то в будущем нас будут вспоминать хотя бы как создателей железных дорог и местной версии Адрианова вала. Впрочем, имя Лондону тоже дали римляне. Но не все ли равно?

Наверное, все же нет. То, с каким энтузиазмом казахи выстраивают из неосознанного прошлого исторические формы и «богатую кочевую культуру», а таджики уверенно самоидентифицируются с государственностью Саманидов, по крайней мере, свидетельствуют о желании административных элит этих народов бросить лунный свет на их будущее, в которое они верят. Быть может тогда и наша миссия оказывается именно в том, чтобы участвовать в этом будущем не в роли неудачливых колонизаторов (а бывают ли другие?), но в качестве составной части нового среднеазиатского этноса, действительно вобравшего в себя солнечный заряд наших предков? Мне такая перспектива кажется куда как привлекательней, чем копаться в архивах в поисках доказательств древности чьих-то (да хоть бы и своих) мифических корней. Как раз сейчас, похоже, во всех политических пертурбациях и этнических, классовых и культурных сдвигах, происходит самое интересное – рождение новых форм среднеазиатской цивилизации с новой кармой и новым будущим. И это не может не волновать.

 Впрочем, судьбы нарождающейся «среднеазиатской цивилизации 2.0», естественно, зависят, прежде всего, от кармы и будущего всего человечества. А есть ли у человечества уверенность в своем завтрашнем дне, в том, что у него есть это будущее? Увы, любое здравое размышление подсказывает, что в подобной уверенности человечеству уже отказано. А жаль! Хотя… если честно, не очень.