Кадыр Адылов

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (4 голосов, средний бал: 5,00 из 5)
Загрузка...

Кадыр Адылов (Узбекистан)

С 1950 года был занят в сфере энергетики, металлургии и экономики, затем увлекся литературным творчеством. С 1944 по 1994 г.г. вырос с рабочего до профессора.

_______________________________________________________________________________________________________

 Сарсан

 (повесть)

( отрывок)

 I

ПОДАРОК АЛЕКСАНДРА II

 

Итак, он все-таки подходил, новый XIX век…

Тихо исчезали темные следы неторопливого рабовладельческого времени. Средняя Азия, внимательно вглядываясь в новые приближающиеся к ней события, вступала на путь исторического обновления.

И вот это-то неопределенное время и стало временем рождения Насретдина.

Он родился в Ташкенте, в самом сердце некогда знаменитого духовными поисками Шейхантаура. Здесь, совсем рядом с мечетью, жил его отец, обычный землевладелец с более чем десятью гектарами принадлежащей ему земли. Возможно, ему не очень нравилось заниматься этим, принадлежащим ему хозяйством, потому что как только Насретдин достиг совершеннолетия, он легко передал сыну управление всем этим землевладением.

Насретдин, кстати сказать, тоже повел себя, по общим меркам, достаточно странно, – вдруг взял да и стал сдавать чуть ли не всю ее в аренду бывшим, только что освобожденным, рабам.

Однако осуждать его за это побоялись, поскольку сам кокандский хан, узнав о таком благородном деле, тотчас присвоил ему титул советника по городу Ташкенту, входящему тогда в Кокандское ханство, что дало ему право именоваться теперь во всех документах именем Насретдин-хан.

В 1841 году в семье Насретдин-хана родился сын Мирсаид, он-то и стал моим дедом…

Способности к делам у него оказались большие. Как-то само собой он быстро сблизился с самим ханом Коканда – Худояр-вали. И очень скоро за свои качества и заслуги тоже получил титул хана.

Мирсаид-хан был высоким, красивым – с достойными усами – человеком. Ходил он необычайно торжественной походкой, и все жители Шейхантаура относились к нему со всем возможным уважением. Тем более они зауважали его после того, как Мирсаид-хан, взявшись за переработку косточек от фруктов своего сада, стал получать из них добротное масло, быстро наживая достойное богатство.

Такое положение вещей не могло не понравиться хану Худояр-вали. И он предложил в жены Мирсаид-хану свою дочь Мехри-биби. Отказа не последовало. Высокий союз был заключен.

У Мехри-биби от Мирсаид-хана родилось много детей, впрочем, отчего-то тотчас погибающих во младенчестве или малом детстве. Мирадыл, мой будущий отец, родился последним и – слава Аллаху! – остался живым…

Среди всех этих дней счастья и печалей случилось еще одно немаловажное событие – Кокандское ханство стало новой колонией Российского императора, вовсю старающегося понравиться восточному народу.

Узнав о том, что хан Коканда весьма любит красивых женщин, демократичнейший Александр II как будто бы отправил ему важный подарок – уговоренную возможными сказочными перспективами красивую и молодую даму.

Подарок был благосклонно принят. Дама вошла в альковы кокандского хана и от имени царя Александра возлегла с ним на одну постель.

Утром, при известии о случившемся, в Коканде зашумел народ. Знатоки шариата осуждали любвеобильного хана, причем не столько из-за простительной для него любвеобильности, сколько из-за того, что он легко принял этот теплый подарок от русского царя Александра.

В Коканде поднялся бунт.

Что стало с молодой дамой, осталось неизвестным, но самому хану пришлось очень быстро отъезжать в Ташкент, говоря попросту – бежать.

Есть версия, что вся эта драматическая ситуация была заранее просчитана и разыграна Александром II по прямому совету одного из российских генералов…

Как бы там ни было, но после появления в Ташкенте, естественно, в доме у своего зятя, Худояр-вали попросил срочно отправить его еще дальше – за границу, и Мирсаид-хан исполнил его просьбу.

По рассказам, бытующим в нашей семье, перед тем, как уехать, кокандский хан все свое золотое и серебряное богатство перевел в российские банки Москвы и Оренбурга.

 

II

«ЗОЛОТЫЕ» КАЛОШИ

 

В то давнее-давнее время кастовая замкнутость была, как никогда, четко определена и регламентирована. Всякий более или менее значимый человек обязательно был кем-то. Он мог быть – «саид», «мир», «бек», «мирзо», «ходжа», «фукаро», «шо», а совершив хадж – еще и «ходжи».

Мирсаид-хан относился к касте «мир» и долгое время оставался советником правителя.

В 1902 году, оставив родину, Мирсаид-хан тоже уехал за границу. Жена же его – Мехри-биби, дочь хана Худояра-вали, осталась с сыном Мирадылом. Подросшему Мирадылу очень скоро пришлось пожинать первые тяготы жизни. Он начал работать каменщиком.

Примерно в это же время его мать смогла поменять случайное место жительство на постоянное, переехав в соседнюю махаллю, которая носила имя – Кар-ягды. Это стало возможным, поскольку, уезжая, Худояр-хан все-таки успел поручить одному из своих кокандских друзей покупку дома с двором, чтобы затем перепродать его дочери. Что и было исполнено…

В 1905 году Мирадыл женился на милой девушке Ойсаре. От нее у него было трое дочерей и один сын.

Но в 1916 году Ойсара умерла.

Жить стало еще сложнее.

Хотя и после 1915 года было не легче. Тогда, по доносу кого-то из начальствующих в Шейхантаурской части города, городской голова Н.Г. Малицкий и некий делопроизводитель Корчинский подписали бумагу, облагающую все имущество Мирадыла абсолютно неподъемным налогом на имущество. Платить же, как оказалось, было нечем.

Кормить мать и детей становилось все труднее и труднее. Кое-как сводя концы с концами, Мирадыл все-таки продолжал бороться за существование. Через два года после смерти Ойсары он женился во второй раз. И опять у него родилось трое дочерей и два сына. Самого последнего из них назвали Сарсан – Странствующий.

Сегодня не верится, но это был я…

Сам Мирадыл скончался в 1933 году. Скончался от голода, настигшего в тот год немалую часть страны. Вообще, в Ташкенте, в промежутке между 1931 и 1933 годами, умерла от недоедания едва ли не большая часть населения, не ходящего на государственные работы и на государственную службу.

Чтобы хоть ненамного улучшить свое положение, мать Сарсана, Муккарам, – моя мать, принялась искать выход.

Она пригласила в свой двор предприимчивого европейца – Джами, и тот тотчас же умело организовал артель, производящую мармелад с шоколадом. Но через пару лет такая продукция стала невыгодной. Тогда он столь же активно взялся за другую – решил изготавливать кожаные ремни для мужчин, вовремя разглядев, что в Ташкенте того времени во множестве появились пункты забоя домашнего скота, что гарантировало дешевое поступление кожи в его артель.

И мать Сарсана, и он сам, как умели, трудились в этой новоявленной артели.

За саманными дувалами двора шел 1938 год, а восьмилетний, не придающий этому тоже страшному году никакого значения, Сарсан на особом станке рисовал красивые украшающие дорожки по краям готовых ремней.

Джами оказался хорошим человеком. И жена у него тоже была хорошая, добрая. Это она обучила Сарсана русскому языку, и это она показала Сарсану настоящее электричество, впервые проведенное в тот год во двор к соседям.

Сам Джами, из-за недостаточных доходов артели, такой роскоши себе позволить пока не мог.

Вместе с белокожей женой, полной, трудно переставляющей свое тело с места на место он, Джами, жил в первой из комнат двора, во второй – функционировала сама артель, а на долю хозяев – Сарсана и его матери – оставалась веранда… И хотя все комнаты были темные, с земляными полами и точно такой же крышей, зимой они все-таки согревались, поскольку отапливались небольшой печью, куда уходили целые охапки саксаула. На веранде же все это оказывалось невозможным.

Дом с двором стоял в самом центре Ташкента – ныне на его месте Дворец искусств – в конце одной из тупиковых улиц, которые многочисленно ответвлялись от как бы основной улицы, вели только к определенному двору и – больше никуда. Если б не нужно было разворачиваться, то телега или арба смогли бы по ним проехать, правда, не осенью и не зимой. Зимою и осенью такие улочки переполнялись желтой глинистой грязью едва ли не полуметровой глубины. Здесь легко было навсегда утопить калоши, а калошами Сарсан дорожил как зеницей ока. Особенно потому, что сам он их купить не мог, а на те старые и рваные, которые он случайно находил, уходило столько сил и труда, чтобы зашить их старыми нитками, что такие восстановленные калоши становились буквально «золотыми».

Кто бы рискнул их потерять?

И все мокрые дни Сарсан просиживал дома.

Но зато, когда их тупичок и улочки, на которые он выводил, просыхали, Сарсан выбирался наружу и гордо ходил по городу как юный интеллигент.

Больше всего хорошего Сарсан видел от опекающего его хозяина артели.

У Джами был мягкий, незлобный характер. Никогда он ни с кем не ругался, а когда был не в настроении, любил молча прохаживаться по двору, хотя это был даже не двор, а дворик.

Крошечный, будто блюдце.

Почему-то все соседи были уверены, что когда он так вот прохаживался, то становился похожим на русского генерала. Очевидно, еще и из-за того, что был рыжеволос, белолиц, невысок ростом, слегка упитан и умел важно держать спину.

Джами едва-едва мог прокармливать себя и свою жену, но и для Сарсана и его матери Муккарам всегда находил немного хлеба. Мог бы им предложить даже еще и чуть-чуть мяса, но поскольку сам он с женою часто питался свининой, а мусульманский обычай не позволяет употреблять в пищу такое мясо, от этого приходилось отказываться…

Но как-то все-таки жили. Примерно до 1941 года, когда началась война. Вот тут стало совсем трудно.

Джами свернул свое непродуктивное хозяйство и покинул дворик Сарсана и его матери. Да и та надолго в нем не осталась. Чтобы совсем не умереть с голоду, вышла замуж и, оставив дворик-блюдце сыну в наследство, переехала к новому мужу.

И он остался один.

Впрочем, не совсем: вместе с ним во дворике росли две урючины, одна яблоня и одна слива…