Юлина Наталья

DSC_0185Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (7 голосов, средний бал: 2,71 из 5)
Загрузка...

Окончила мех-мат МГУ. Всегда писала стихи и сказки, любила классическую музыку: Баха, Гайдна, Мусоргского, Шостаковича. Преподавала в МИФИ. В этом году выпустила вторую книгу стихов. В прошлом году книгу малой прозы: «Московский бестиарий».

I had worked in astronomical observatory in Almaty. In 1991 I visited the museum of Chokan Valichanov with my Kazakh friends, and since that time I was interested in learning the events of his unusual life. That`s why I`ve written the story of his trip to China in 1858, which contains 34 electronic pages. The chief events of  “Chinese diary” are the rebellion of Uigurs and all that followed it.

_______________________________________________________________________

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

КАШГАР   **

                                                   Жутко, когда голова на шесте,

                                                               Как фонарь, покачнулась от ветра.

                                               Эй! Погоди, ведь твоя-то пока на плечах.

                                                                           ( из кашгарского фольклора)

Вот он у стен Кашгара с напряженным лицом стоит в группе людей в богатых, сильно запыленных халатах.

Мучительно долго все ждут начальника. Мучительно, потому что прямо перед ними с двух сторон на воротах висят две человеческие головы, — как ни отворачивайся, все равно они здесь.

На границе наши купцы узнали, что восстание ходжи Вали давно подавлено, с тех пор идет расправа китайцев с повстанцами.

Копыта мягко тонут в пыли. Улица узкая, едва проедет двухколесная телега. По обеим сторонам тянутся мастерские, цирюльни, торговые лавки с мелочами, мукой, шерстью, тканями, лепешками, кислым молоком, чесночными приправами, травами съестными и лечебными. Все пахнет, киснет, тлеет, и во все это томительной струей проникает трупный запах: стоят вдоль всей улицы шесты с подвешенными клетками, в каждой клетке — человеческая голова.

Как потом узнает Валиханов, улица эта — главная, вытянутая на два примерно километра, ведет на базарную площадь с городской мечетью, и больше таких широких улиц в городе нет. Чаще всего сверху она накрывается циновками, спасающими то от жары, то от пыльных холодных бурь. Теперь проходят в городе карательные операции, поэтому циновки убраны, и клетки выставлены на обозрение не только людям, но и силам небесным. И силы небесные вместе с отрядом семипалатинских купцов вполне могут оценить жизнеспособность людей, включивших смерть в свою повседневность. Китайцы, люди древней культуры, разбираются в человеке. Голова отдельно от туловища, — это больше, чем человек. Это человек во плоти со всеми своими мечтами и помыслами, смехом и слезами, гримасами восторга и боли. Но, кроме всего этого, еще некоторый довесок ужаса, смрада, мутного чувства нереальности, провала, как бы история болезни убийцы, написанная убитым.

На середине примерно главной улицы свернули в боковую, еще раз повернули. Тупик. Улица кончилась перед караван-сараем.

Улегшись, наконец, и погружаясь в дрему, увидел вдруг голову Мусабая. Она, съеживаясь, чернела, глаза выкатывались из глазниц, а черный язык выделывал какие-то штуки. Он сбрасывал видение, выходя из сна, но перед закрытыми глазами из черной мглы опять и опять вылезали какие-то рожи, перетекая одна в другую. Так, унесенный этим потоком, он и уснул.

Алимбай будет продолжать свой дневник в Китае, несмотря на опасность, такого не позволил бы себе профессиональный разведчик. Среди его страниц обнаружились страницы дневника Алуаш, мачехи Баймурзы, жены, как сейчас бы сказали, консула Коканда.

Этот дневник написан частично по-русски, частично на тюркском, этим объясняются язык и выражения, не соответствующие эпохе XIX-века, ведь переводчику пришлось соединять разноязыкие эпизоды, и цель его была сделать текст наиболее доступным современникам.

 Итак, Валиханов:

                      МОЙ ДНЕВНИК

 11 октября

На моем машрабе для молодежи звучало, я бы сказал, чересчур много стихов. Во-первых, один из музыкантов, взяв в руки бубен, читал Алишера, осеняя его бубновыми звуками. Так принято. Хорошо, но слишком часто он это возобновлял. Потом Баймурза цитировал строчки Навои через каждые десять минут. Это ставило меня в затруднительное положение, потому что я столько не знаю. В остальном Б. очень милый, незлобный человек, только чересчур тщеславный. Интересно он сказал про моего “дядю”: ”Мусабай из тех людей, которые, поговорив с вами, оставляют свой взгляд внутри вашей головы. Он крутится там, освобождая в ней себе место, впрочем, возможно, что это характерно для поддатых людей”. Я согласился, в смысле, возможно. Добавил, что Мусабай человек практичный, и просто так свой взгляд не оставит.

Завтра мы с Хусой поедем покупать мне чаукен — временную жену.

25 октября

Ю хороша, но ее хихиканья действуют мне на нервы. Она начинает говорить в моменты, когда все ясно без слов. Ее смягченные звуки моего языка доводят меня до бешенства. Хочется заткнуть уши. Она — безблагодатная.

Вчера с утра пошли с Мусабаем в мечеть. На нас косо смотрели, здесь без чалмы не принято, и мы решили вернуться домой, чтобы навязать на голову подходящую материю.

Дома оказалось, что за нами приехали сипаи. В сопровождении конвоя нас: Мусабая, как караван-баши, меня и еще четырех владельцев кошей, отправили к хакимбеку. Это как бы городничий в Кашгаре. Конечно, взяли с собой по-возможности самые дорогие подношения. Нас провели через вычурные китайские ворота, и мы очутились перед другой стеной с еще более вычурными воротами. Мы начали ждать. Когда Мусабай спрашивал у охранников, сколько нам ждать, те пожимали плечами. Через четыре примерно часа стали выносить упившихся китайских и кокандских чиновников. Наконец, еще через два часа нам сказали, чтобы приходили завтра.

Ночь мы не спали. Самый чувствительный, огромный, медленный Букаш, лежал бледный, уставившись в потолок.

Часам к десяти приехали к хакимбеку. Он спросил, зачем мы прибыли из России. Ответили, что прошел слух о высоких ценах на овец. Потом спросил, почему русские войска скапливаются на границе с Китаем. Ответили, что никаких скоплений не видели. Наконец, спросил, зачем привезли оружие. Мы в недоумении. Приносят лопату, конфискованную у нас в день приезда. Букаш по приказанию Мусабая трясущимися руками берет ее и начинает копать землю перед верандой, где сидит начальство. Хакимбек, ветхий человек со следами пьянства в повисшем лице, сморщился, как скомканная бумага, и сказал:”хо-хо”. Это он смеялся. Нас отпустили. Мы вышли, не чувствуя под собой ног.

Аксакал очень сердился, узнав об этой истории, и не велел подчиняться никаким китайским чиновникам. Он здесь генерал над всем иноплеменным купечеством, и к нему должна стекаться вся материальная благодарность.

Действительно, богатство аксакала не поддается исчислению. Он намеренно живет скромно, чтобы не вызывать зависти. То, что он заплатил за должность, окупается в первую пару дней его работы.

Баймурза, когда я ему рассказал про нашу встречу с хакимбеком, очень смеялся. Он сказал, что старца не волнует ни родина, ни шпионы, ничего, кроме мальчиков и иногда девочек. Шпионом никакой человек не будет назван, пока у него есть деньги, вот, если их нет, тогда другое дело.

Вообще в Кашгаре, а его отец пересидел уже три восстания, не имеют значения никакие идеи. Идеи должны работать на барыш. Деньги, земля, — вот что волнует правителей, от самого маленького до самого большого. Дальше Баймурза увлекся и развил передо мной теорию “большого человека”. В двух словах, это такая порода людей, которая чутко улавливает, откуда дует ветер, пахнущий большими деньгами. Большой человек, разговаривая с верхним человеком, бессознательно, всей распахнутой душой, чувствует себя его соратником, партнером и другом, даже относительно тех идей, которые он только вчера считал постыдными.

P.S. Насчет распахнутой души — это не Восток, да, пожалуй, и не Запад, ну ладно, метафора. Тебе слишком легко живется, Мур, и ты хорошо относишься к людям.

6 ноября

Пришел сегодня Мур. Ю я отослал  на день к родителям. Объяснил Муру, что Ю чаще всего воспринимаю не как предмет любви, а как препятствие в жизни. Мур ответил: ”Гу, не гу, всё гу”. Я не понял. Он пояснил, что если не Ю, то Э будет создавать не те, так другие, но такие же непреодолимые трудности. Легко ему рассуждать, когда у него ни Гу ни гугу, ни Негу. Никто не войдет к нему, не начнет лопотать, не будет глупо смеяться, тянуть за рукав, потом глупо обижаться, глупо прощать. Откуда у нее столько сил на глупость, такой вкус к глупости, такая бесконечная к ней любовь.

P.S. Вообще, я думаю, человек бывает умен только в какие-то особые моменты своей жизни, все остальное время он глуп, то есть у него не сходятся концы с концами.

Человек циничный и низкий обычно хорошо разбирается во всех нюансах человеческих отношений и делает зло тем успешнее, чем он способней, человек с высокими моральными принципами не может в силу своей природы понять людей и делает зло с не меньшим успехом. Вот такова суть нашей жизни.

8 ноября

Почему она такая назойливая? Я не хочу ее видеть, а она сидит в моей комнате, качает ногой, говорит, говорит. О, Аллах, сколько еще испытаний ты пошлешь мне? Стоит чуть отпустить поводья, и женщина становится невыносимой.

Женщина как существо слабое всегда маракует что-нибудь выгодать. Племя маракушево.

Ю стоила 1руб. 50коп., в нашем караване товара на 20000 руб. Вот такое соотношение в жизни человека должно быть между женщиной и делом.

Вчера разговаривал с женой аксакала Алуаш. Мы сидели с ней во внутренней комнате, никого не было, и она тихим голосом рассказывала мне про семью своих родителей. Она загадочна, потому что не понятно, почему такая умная красавица живет с таким человеком. Может быть, он очень умный, но какой-то липкий.

Между нами стояла жаровня, и в черных глазах Алуаш плавали красные огоньки.

 Почему мне так приятно произносить “Алуаш”

Тучи надо мной сгущаются. Третьего дня ходил к дервишу песчаных ворот. Сидел, перебирал древние, как сама пустыня, книги, вдруг почувствовал на себе взгляд. Из-за притолоки двери смотрел высокий изможденный человек в полосатом замызганном халате. Я встречал его уже два раза и всегда неожиданно. Когда я поднял глаза, он исчез.

Приходил человек с пастбища, где пасутся наши верблюды и лошади, сказал, что приезжали трое сипаев, кричали: «где русский?”. Выстроили всех погонщиков и рассматривали их. Не найдя русского, уехали.

Алуаш — это просто лужайка.

Передо мной огромное блюдо с виноградом. Белый и черный вместе. Белый — нежный, черный — терпкий. Что лучше? Все сразу.

                            Виноградного мяса восторг так намеренно мал,

                                        словно в грудь проникающий

                                                   жалящий белый кинжал.

                            И невидимых гор на рассвете синеет мираж,

                            словно сизый над глиняной крышей

                                        неведомый страж.

                            Будто мирные будни и башни пустынных ворот,—

                            все затоплено ливнем, и в горы не выбраться вброд.

Когда же мы выберемся отсюда?