Чернов Сергей

Фото (1)Родился в 1988 году в селе Хреновое Бобровского района Воронежской области (Россия) – в месте, подарившем миру первого российского олимпийского чемпиона Панина-Коломенкина, орловского рысака и рассказ «Холстомер» Льва Николаевича Толстого. Печатался в журналах «Проталина» (Екатеринбург), «Подъём» (Воронеж), «Север» (Карелия), «Нева» (Санкт-Петербург), «Берега» (Калининград), «Жаны Ала-Тоо» (Кыргызстан) и других. Лауреат международной премии «Филантроп» 2012 года, и конкурса журнала «Север» «Северная звезда – 2010». Окончил Воронежское областное училище культуры. В настоящий момент – библиотекарь, сопредседатель литературного объединения «Подкова» при Воронежском отделении Союза писателей России.


Рассказ "Другая жизнь"

 

Бывают моменты – осенью – когда всё замирает. Замирают стрелки часов, перевалившись за цифру «шесть». Замирает солнце, попав в прутья тополей у дороги. И даже синее, тёплое ещё небо будто стекленеет, подпираемое у горизонта серыми тучами, что каждый вечер являются, пугая: «Уже не лето!  Будут вам – и дожди и грозы!»

Ехали за цементом. Дома по сторонам дороги пропадали как фотографии. Пахло потом. И было сегодня как-то особенно глухо – то ли от вечера этого, то ли от усталости, набухшей в мышцах. Хотелось только смотреть и смотреть сквозь стекло, как за побеленными стволами мелькают дома. Мелькают, а какие-то – самые серые, самые старые и кривые – цепляются в памяти, возникая снова и снова, – хотя на самом деле оставаясь далеко позади…

Перебрались через «железку» – машина порыкивала, давя на рельсы. Спустились, и направо – к «Сахзаводу»… Здесь был другой мир, врезанный в тело села. Бетонные коробки, состарившиеся раньше срока, хотели склониться – великаны, измученные дождями и временем… Но жизнь не знала усталости. Гулливеры-пятиэтажки были обмотаны бельевыми нитками, приколоты иголками антенн. В их нутрах пахло табачным дымом.  Другая жизнь – толкливая, резкая – бурлила, выбивая подчас окна и двери. Всё шевелилось, не знало покоя даже в этот замерший вечер. Шумели люди у синего ларька. Что-то кричали дети, и их визгливый крик пробивался через всё и вся, когда они неслись через дорогу. Здесь были обычные люди – как и везде они смотрели телевизор, жарили картошку. Торговались у «ЗИЛа» с арбузами, держали кошек. Так же мыли они свои авто и так же ругались, когда не могли разъехаться… Здесь было счастье и горе, смех и радость – ни больше, ни меньше, чем всюду. Однако что-то постоянно пружинило и пружинило, какое-то движенье – на воздухе, в квартирках и комнатах общежития – то ослабевая до незаметности, то вздрагивая, как пляска на свадьбе.

Лишь одно оставалось бесстрастным – недостроенный дом. С мудростью смотрел он пустыми глазницами на своих соседей, таких же громад. Весь он был чудовищно серым и холодным, как сумерки мира… Здесь же рядом и школа – двухэтажное зданьице с розовыми стенами, тёплыми как детские щёки; и площадка для игр – с футбольными воротами, баскетбольным кольцом. Но тень от пустого дома ложилась на них большой серой ладонью… покровительственно и – одновременно – не выражая ничего.

Мы ехали сейчас в этой тени. По левую руку – школа; по правую ­– пустая, будто брошенная площадка…

 А на площадке мальчик играл в мяч...

Он чем-то сразу врезался в память. Возможно, тем, что был один. Он был один, и серовато-жёлтая трава выделяла его как нечто жизненно важное. Я видел отчётливо, ярко: тёмную курточку, спортивные штанишки, и всю его какую-то ухоженность, зализанность – в куртке, одетой, казалось, впервые, в зачёсанных прямых волосах, светлом, точно только что умытом лице. От него тянуло свежестью, увлечённым детским азартом.  Ему было лет девять. Но из-за пустоты вокруг он казался особенно маленьким, брошенным. И если бы не лицо – сосредоточенное и напряжённое игрой – сердце бы съёжилось, как от вида ребёнка, заблудившегося в лесу… Он гнал и гнал мяч. Он глядел на него так (я знал по себе), как глядят те, у кого его никогда не было…  Весь мир – мяч. Вселенная вертелась и подпрыгивала, белые  и чёрные пятиугольники превращались в сплошные полосы. Был только мяч…  А мальчик мчался и мчался. Нагнав, пинал дальше. И снова мчался, и снова – не останавливаясь ни на секунду. И так –  дальше, наперерез, по кругу, не замечая, что есть она, та площадка. В груди уже жгло, а всё чудилось: не поспевает! Но, нагнав, бил сильнее, сильнее бежал на коротких ногах, которые казались лёгкими и тяжёлыми одновременно. А мяч всё летел и подпрыгивал, летел и подпрыгивал, всё вперёд и вперёд. А мальчик за ним – не поспевая и нагоняя, не поспевая и нагоняя. Что-то от птицы, бесстрашного полёта, шпарило сердце, и ничего уже не слышал он кроме грохота пульса в ушах. И ничего не видел кроме мяча… Вот откуда было его лицо – из иного мира, горящего ветром, вжатого в один кожаный шар. Лицо светилось чем-то естественным и далёким. Должно быть… Должно быть, счастьем – наивным и простым – тем самым, которое ощущаешь не сейчас, а через долгие-долгие годы. По памяти… и всегда – лишь в прошлом…

Нет, не упрямый куст он огибал, не мимо вкопанных покрышек пробрасывал мяч – противник пластался в ноги, и кто-то падал, купившись на финт... Но всё зыбко  – в голове; на отдалении, как утренний сон. Единственно реальным был мяч. И мальчик мчался, заколдованный вечным вращеньем. Самому себе давал пас через всё поле, ловил на лету, обрабатывал, лупил в дальний угол, а на самом деле – лишь нагонял, пинал и мчался; выдыхаясь, но с какой-то щиплющей лёгкостью в груди. Вселенная всё кружилась, подпрыгивала, всё убегала и убегала – пятиугольники превращались в сплошные полосы…

Мы уже ехали дальше, а мальчик цеплялся перед внутренним взглядом, как репей на белую простынь.

И лишь потом, подъезжая к магазину, я вспомнил – а ведь он был не один! Там, в голубой раме ворот…

Что-то ёкнуло. Что-то больно кольнуло сердце…

Заглушили двигатель – тишина придавила уши. Стены пятиэтажек пригревал водянистый вечерний свет. Маленький пруд – а на том берегу серебрились бока элеватора, точно обшивка космических кораблей. Но чей-то призрак напоминал о здешних подъездах – скупых и холодных, как после войны; пропахших псиной.

Сердце никак не могло успокоиться. Сжалось и ныло, точно проткнутое иголкой.  Я старался не думать, старался не вспоминать. Но что-то тянуло – вернуться! Вернуться и увидеть: это было неправдой! Лишь воображенье!.. Хотя уже знал – всё было так, как я это видел… И оттого болело надсадно и тоскливо от груди до самого горла…

Когда расплачивались с продавцом в магазинчике, всё мерещился тусклый лиловый платок… Тащили вдвоём тяжёлый мешок из грубой бумаги – а перед глазами: старое осеннее пальто до колен – слишком тёплое для этих пор, синее как дождевая туча… Там, в рамке ворот… Мешок цемента грузно лёг в кузов. Глухо скрипнули рессоры…  Там, в синей раме ворот, стояла женщина… Стояла, склонив повязанную платком голову набок. Опустив руки, будто в тяжёлом полусне…

Футболка неприятно прилипала к спине. Машина завелась. Мы развернулись, поехали назад тем же путём…  А это видение всё пульсировало и пульсировало перед взглядом. Я закрывал глаза – но оно было и там… Женщина в лиловом платке и синем пальто, стянутом у пояса. Женщина, склонившая голову набок, ссутулившаяся, опустившая руки… Ныло в груди. Какой-то шершавый ком подкатывал к горлу. Хотелось отвернуться… Но так тянуло увидеть, неотвратимо тянуло, как нечто страшное и всё же – пропустив которое невозможно себя простить… Ведь я не видел лица…

Они появились впереди, за утёсом пустого дома – две маленькие фигурки в квадрате игровой площадки…

И я отвернулся…

Казалось, это будет продолжаться долго: рокот движка, синий заборчик у школы, луг с пасущейся коровой – не будет им конца. Не будет конца чему-то внутри сворачивающемуся до удушья. Шея каменела в неясном напряжении…

И всё же не выдержал – обернулся, надеясь, что мы уже проехали…

Но бывают моменты – осенью – когда всё замирает…

Они уходили с площадки, пробираясь через бурьян у асфальта. Они шли, держась за руки, – мальчик в новенькой курточке (лицо его было красным, волосы на лбу взмокли от пота, он часто дышал – и всё же был счастлив, да так, что глаза буквально сверкали) и женщина в пальто – теперь видно: болоньевом, с краской потрескавшейся как весенний лёд. Они оказались так неожиданно близко. И, наконец, я увидел…  Тёмную, постаревшую раньше времени кожу. Морщины.  А в морщинах – залегшие, будто в окопах, тусклые вечера, дни, пропитанные тяжёлым кухонным дымом, ночи беспокойных снов, лишённых сновидений, – из-за усталости … Седой волос выбивался из-под платка… А глаза глядели в тебя и – в полузабытье – куда-то мимо …

Где-то у школы ребятня визжала, швыряясь друг в друга чёрными ягодками кизильника.  А через бурьян к асфальту шли, взявшись за руки, мама и сын. Мяча при них уже не было…

    Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (9 голосов, средний бал: 3,67 из 5)
Загрузка...