Халид Мамедов

20140802_112703Пишу с 2006 года.

Экспресс-повесть "Гибель Мартиросян"

отрывок

Удар сердца

 Крушение всех надежд, меня самого, всей моей жизни. Осквернение мысли. Пойманной в темном переулке мысли. Сама виновата, нечего по ночам шляться, одной. Пытка пылающего костра, сердца пылающего костра. Пожирающего – одно за другим – ребра. Исповедь пылающего костра. Распахнутого в мороз сердца. Поверженного – со всего маха на землю. Поверженного со всего маха – в жизнь. Помнишь историю человеческую, как она потрясала, а сейчас – все, ничего больше не трогает. Гомер, кто-то там еще, Ницше. Типа того, фантики. От съеденных в детстве конфет. Крепкая моложавая шлюха, я смотрю ниже пояса, остальное не интересует. Красный гаснет, деваха идет. Выше пояса – уже небо: пустота, ничего нет. Полный банкрот. Ближе к земле. Зубы, ровные, один к одному, стык в стык, вышлифованные злостью. Злость вперемешку с презрением. Бесконечная жалость. Взлет и падение. Суть настоящего – в становлении – не просто, а прошлым. Если не учитывать прошлое, значит, нас нет, значит, мы пузыри, лопающиеся без конца. Прошлое не потрогать. Удивительно тонок человек. Настоящее, тоньше и тоньше, омываемое со всех сторон прошлым и будущим, то накатывающим, грозя потопить все живое, то отпускающим, с урчанием ложась, будто домашнее животное, у ног... Неизбежная жизнь. Никто ее не избегнет. Каждому нужно пройти через службу. Почерпнуть смысл неба. Взглянуть на него с земли. Произведения авторов копируют географию. Тропические леса. Душно, не продохнуть. Почему эта жизнь развалилась (сразу, после того как грянула), были бы силы, если бы не писал, а так сил нет, все раздал, ушел голым из города. Тело, начиненное душой, опасно. Вдруг попадет не в те руки. Его обезвреживают. Сердце красной свеклы, густое, насыщенное, обжигающее – язык. Что бы сказал Розанов на интернет, если не нравилась книга, если писатели в ней теряли свое лицо, становились бездушными… Мне, если честно, плевать. Такие вопросы – дань традиционному письму, отдаваемая раз в месяц. А то подумают – восстал, не свихнулся. Кто подумает, ведь никого нет. Люди работающие, люди отдыхающие. А остальное – неважно. Убивающие и живущие. Ухо – воронка, но у многих она перевернута, люди не хотят ничего знать, они сами выкачивают головы, с затопленными мозгами головы. Моя жизнь – словно юность невидимого существа. Что с ней делать. Мечта, пыль. Иллюзия, питаемая богом. Краткосрочна. Перед обрывом взрослого. Смерть витает над крышами. Садится, чтобы сплести гнездо, вырастить птенцов. Воздуха нет. Лежу и чувствую, как задыхается сердце, как оно судорожно растет, пытаясь вдохнуть. А вдохнуть нечем. Нога на ногу – я лежу. Люди, они напоминают упаковки для чипсов. В них воздух, они раздуты, а в основном – пусты. Сколько они занимают места. Нужно соотноситься с миром, будто бы солнце с небом. Талое сердце, его катят дети, тяжелое, оно больше и больше... Наступит момент, когда его ни за что уже не сдвинуть с места. Только весной, оседая все больше и больше, чернея, оно тронется с места, потечет по дорогам. Гениальность и человечество несовместимы. Гениальность захватывает сердца. Она берет в заложники, она знает цену, потому выкуп требует колоссальный. Она знает, что может быть уничтожена вместе с людьми. Но у нее нет выбора, против нее идет война, война на уничтожение. С ней ведет войну мир. Так она спасает себя, посредством художника оглашая требования. Теперь небо ближе, продавленное, как кровать, оно почти коснулось земли. Тяжелым животом нависло. Нет перспектив. Ноги отрублены, руки отрублены. Сердце врубили на полную. Малый круг кровообращения. Кровообращения к народу. Кровь – до головы – и обратно. С безумной скоростью она проносится по узеньким трассам. Формула 1, моя кровь, Шумахер. Я проявлюсь с такой же уверенностью, как и череп из головы. Его надолго не спрятать. Кирка времени лязгнет об этот клад. Череп, наполненный золотом. Надобно знать места. Жизнь сродни онанизму. Потому что партнеров у жизни нет. Ненависть, с которой она на меня смотрит, но боится. Отступает, лает. "У-у, боишься, зараза!" Огрызаясь и лая, жизнь отступает. Но стоит мне отойти, опять увязывается за мной, норовит укусить за ногу... Но что, мое сердце – кулак. Оно сжимается и сжимается. Оно может ударить. В нем ничего нет. Я ничего не зажал. Удар может выйти слабым. Ночь заканчивается. Из ее горлышка соскальзывает последняя звезда. Ночь летит в урну, и день, пошатываясь, начинает свой путь. Шагает по улицам среди трезвости и великолепия вселенского мира. Человек, уличная проститутка, как я не хочу работать, что-то во мне надломлено, то ли хребет, то ли само сердце. По нему пролегла трещина, течет кровь, вдоль берегов плывут лодки, любуются пейзажами и закатами – закатами самого сердца.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (13 голосов, средний бал: 3,92 из 5)

Загрузка...