Стас Кин

IMG_88992Я молодой писатель со стажем более десяти лет, в 2007-2010 активно публиковал прозу на литературных сайтах, а также в журналах ("Место встречи" (5 (17) 2009), "Опустошитель" (№№ 3 (2011), 14 (2014), 16 (2015)). Пока остаются неопубликованными 4 романа, несколько повестей и около сотни текстов малой прозы. Работаю в жанрах трансгрессивной, маргинальной, альтернативной, контркультурной прозы.

I am a young writer with experience more than a decade. In 2007-2010 actively published prose on literary sites and in magazines ("Meeting Place" (5 (17) 2009), "Devastator" (№№ 3 (2011), 14 ( 2014), 16 (2015)). There are still 4 unpublished novels and about a hundred short stories. I work in the genres of transgressive, marginal, alternative, countercultural prose.


Произведение "Изнанка"

Синопсис

Мистическое путешествие в потустороннем мире подсознания героя. Цель: принять участие в Спектакле, таинственной постановке, в которой занято всё человечество. Пытаясь разобраться в происходящем, герой постепенно решает собственные внутренние конфликты, на смену бунту приходит принятие себя и своего мира. Двое, герой и его подруга, ложатся спать, а наутро выходят из дома и присоединяются к огромной толпе. Они идут на Север, и никто не знает, что за импульс толкает их на это путешествие. В дороге они проводят около месяца, на исходе которого больше напоминают живых мертвецов, но в конце концов достигают обширной долины, где паломничество прекращается, и люди принимаются за подготовку к Спектаклю: создают декорации и бутафорию, пишут сценарий, репетируют свои роли. Тем временем в долину вползают те, кто оказался не в состоянии продолжать идти, но не прекратили своего движения вперёд. Когда приготовления окончены, распределяются главные роли, а все прочие, в качестве огромной массовки идут через лес к вспомогательной сцене, где назавтра должно начаться представление. На фоне этой лаконичной истории разворачивается история взаимоотношений героя и его подруги. Герой не помнит своего прошлого, но по некоторым косвенным признакам и полунамёкам он начинает подозревать, что всё происходящее - его наказание за убийство, а девушка - его жертва. Не желая принимать правду о себе (он вовсе не считает себя плохим парнем, да нет на то никаких причин), герой вступает в конфликт с реальностью, но в финале осознаёт или вплотную подходит к осознанию того, что девушка, как и окружающая его действительность - суть проекция его мучимого чувством вины рассудка.

Отрывок

Это произошло внезапно. Я не видел, как ты упала – всё моё внимание было обращено к Самуилу, который объяснял что-то, как мне казалось, очень важное.

Весь день мы с ним шли рядом. Нас разделяло всего несколько человеческих корпусов. Во второй половине дня я решился с ним заговорить. Растолкал нескольких парней локтями и пошёл с ним бок о бок. Самуил не смотрел в мою сторону. Минут пять мы шли молча, а потом я спросил, не болят ли у него ноги.

– Болят, – ответил Самуил.

Было не похоже, что он стремится поддержать этот разговор. Его лицо оставалось серым и невыразительным. Когда я щурился, оно сливалось с небом.

– Гноятся? – спросил я.

– Нет пока. Но уже скоро...

Некоторое время я подбирал новый вопрос. Потом бросил наугад:

– А когда загноятся?

– Что?

– Что будешь тогда предпринимать?

Он глухо рассмеялся.

– А ты как думаешь?

– Послушай, у меня в каждом ботинке по трупу. Я наступаю на них и чувствую их боль. Каждый мой шаг – маленькая агония. У неё всё ещё хуже. Кажется, уже началось заражение. На её щиколотках появились красивые лиловые узоры.

– Ну вот, – безучастно сказал Самуил. – Теперь и у вас начинается. Только не пойму, при чём здесь я?

– Есть, может, в аптечке что-нибудь? Прижечь нарывы или, хотя бы, обезбол.

– В какой аптечке?

– Ну, лекарства. Были же.

– Когда-то были. Ты хоть представляешь, сколько людей прямо сейчас вот так же мучается?

– Что, ничего нет?

– Нет, забудь об этом. Ещё неделя, полторы, и у всех будет то же самое. Посмотри.

Самуил бросил взгляд на свои дешёвые стоптанные кеды.

– У вас, как минимум, крепкие ботинки. А мои тапки уже потихоньку разваливаются. Думаешь, у кого-то есть для меня лишняя пара? Нет. Так что скоро я пойду босиком.

– Но ты ведь...

– Что? Кто я?

– Как бы, главный...

– Ты не понимаешь. Меня выбрали старшим по участку не за какие-то личные качества, которых у меня нет. Просто так получилось – на этих двадцати километрах подходящих качеств нет ни у кого. Среди нас нет ярко выраженного предводителя. Я жертва жребия. Я никто.

– У меня сложилось впечатление, что ты знаешь больше остальных.

– Просто я думаю.

– И всё?

– Этого достаточно. Теперь этим мало кто занимается. Вот ты, например, – что с тобой стало? Посмотри на себя. Теперь на остальных. Разница уже стёрлась.

– Ты забыл кое о чём. Меня отличает от них...

– То, что ты явился с северной стороны? Все уже поняли, что ты ничего не видел. Им уже давно плевать на вас обоих. Всё, вы смешались. Между вами нет отличий. Ты, так же, как и они, потихоньку сходишь с ума.

– Я не...

– У тебя голова пустая. Ты стал пугалом, дурачком.

– Это от бессонницы. Я уже ни пить, ни есть не могу. Всё противно. Я хочу уснуть, хочу! Думаешь, не хочу? Хочу! Но не могу! Каждую ночь, каждую ночь...

– Да ладно. Какая разница-то? Ну и всё. Вот и посмотри на это со стороны. Отупевший башкунчик с гниющими ногами. Не ест, не пьёт, механически переставляет ноги. Кто ты?

– Ты пробовал вспомнить?

Самуил вздохнул. Медленно повернул ко мне голову. Его рот открылся, чтобы выпустить первое из череды очень важных слов...

Вдруг начался шум. Никто не кричал, не суетился, но как-то в один момент всё пришло в беспорядок. Люди образовали сутолоку, спотыкались обо что-то, вяло ворча и хватаясь за плечи идущих рядом.

Я разглядел, что они обходили: ты лежала на дороге, и на тебя наступали люди.

Меня влекло вперёд, уносило всё дальше и дальше от того места, где пласталась ты. А нескончаемый поток людей продолжал идти. По тебе.

Что-то крича, я бросился против движения. С трудом протискиваясь меж твёрдых безразличных плеч, я рвался к тебе сквозь толпу, которая как будто нарочно уплотнилась, чтобы отрезать меня от тебя. Я всё кричал, толкался, бил кого-то, прорывался сквозь сомкнутые тела, но медленно, слишком медленно...

И тут я ощутил чью-то помощь. Меня толкали в спину, сообщая мне дополнительную скорость. Быстро оглянувшись, я увидел Самуила. Благодарность только начала подниматься во мне, но всё резко перекрыла картина: твоё тело, распростёртое на асфальте. На тебя наступали, наступали, наступали, наступали, я смог подбежать к тебе, и хотел прикрыть собой, но Самуил дёрнул меня в сторону, к обочине. Он вытащил нас из потока на край дороги.

Ты была без сознания. Мягкая и тяжёлая, как тряпичная кукла, набитая крупой. Я поспешно стянул с тебя ботинки, задрал штанины. Лиловые полосы кольцами обвивали твои голени.

– Проверь, не сломаны ли кости, – подсказал Самуил.

Я стал ощупывать твою спину, руки, бёдра – мягкие, как будто костей там не было вовсе.

– Скоро граница зоны, – услышал я. – Понесёшь её на спине.

Я отшвырнул пустой рюкзак и взвалил тебя себе на спину. Неживая голова упала мне на левое плечо. Собственные ноги заболели в два раза громче.

– Пусть мне помогут нести, – сказал я в пространство, надеясь, что Самуил всё ещё где-то рядом. Я ничего не видел.

– Я же тебе сказал, – голос Самуила доносился издалека, он уже уходил вперёд, – у меня нет никакой власти, только преимущества...

Я нёс тебя, ничего не видя, ни о чём не думая, целиком сосредоточившись на боли в ногах.

Ночь всё не наступала.

 ***

Ты бредила.

Я убивался, монотонно поскуливая и раскачиваясь над тобою, но это длилось недолго. Постепенно непослушное внимание переключилось на мою собственную боль, а ещё чуть погодя я против воли стал погружаться в мучительное вспоминание, и боль в ногах быстро отошла на задний план, уступив место другой, куда более сильной. Снова и снова эта другая боль рвала и раздирала меня, и бешено колотящееся сердце вдруг замирало в ушах, гудело в унисон шёпоту костров, и я оставался с собой один на один, и неизбежно проигрывал этот поединок, и все мои муки были ничто по сравнению с тем одиночеством, в которое я погружался.

Иногда ты приходила в сознание, открывала глаза, смотрела на меня ясным взглядом с дрожащими в них бликами и спрашивала:

– ...что... со мной... что... со мной?..

– Всё нормально, – отвечал я, ласково распутывая твои влажные пряди, – ты теряешь рассудок.

– Всё хорошо? – спрашивала ты. – Всё хорошо?

– Да, – отвечал я. – Всё классно. ***

Люди, слова, места, события, голоса, действия, результаты. В этой неразберихе уже ничего нельзя было понять. Я вспоминал какие-то обрывки, но никак не мог связать их между собой или, хотя бы, изъять их собственный смысл.

Я стал безмозглым пугалом, сказал Самуил, ничего не соображающим подвижным трафаретом, плоской картинкой на фоне однообразного пейзажа. Это твоя самая глубокая реальность. Мы идём сквозь вечность. Нет никакой власти, только преимущества. Что, если все лучшие места уже будут заняты? Я не хочу быть статистом.

Что это? О чём были эти слова? Я помнил себя на дороге, но не понимал, почему я на ней. В самом начале я точно знал, зачем и куда мы идём – а теперь забыл. У меня слишком болели ноги, чтобы держать в голове что-то ещё, кроме своих ощущений. Я слишком долго не спал, чтобы о чём-то думать. Редкие глотки воды обжигали мне глотку и кипели на дне желудка, дневной свет резал мои воспалённые глаза даже сквозь фильтры облаков, дорожное покрытие гипнотизировало меня, погружало в транс, препятствовало зарождению мыслей – не сводило с ума, а будто отвращало от него.

Дни и ночи поменялись местами. Я как бы спал на ходу, пребывая на границе между мирами, в сумеречной дремоте, прострации, сомнамбулизме. Передвигал ноги, ничего не видя и не слыша, только чувствуя толпу, внутри которой находился, чувствовал её големически бездумное движение, и двигался вместе с ней, потому что остановка кого-то внутри толпы равнялась смерти. А когда наступала ночь, я словно пробуждался из своей робокомы, и с необычайной чистотой ясного, абсолютно пустого рассудка, переносил кошмарные страдания. Мучилось не тело, хотя и на его долю выпала ужасная боль. Ночью эта телесная боль переставала иметь значение. Настоящие мучения испытывало то во мне, чем я продолжал упорно вгрызаться в толстую стену, отделяющую меня от прошлого. Я должен был вспомнить его, несмотря ни на что, а нечто, гораздо более сильное и могущественное, в сравнении с чем мои усилия обесценивались и теряли смысл, препятствовало в этом, насылая нестерпимые страдания. Ночами я сжимал руками свой череп и стонал от боли, и скрипел зубами, до конвульсий стискивая челюсти, – но всё это было бесполезно: боль там, внутри, и её никак не вытравить.

И ты не приходила в себя, срывалась то в глубокий, тяжёлый сон, то в бред где-то у поверхности, а то вдруг широко раскрывала глаза и обращалась к людям, которых не было рядом, звала их, произносила их имена. Ни одно не показалось мне знакомым.

Я нёс тебя и плакал. Мне было тяжело, потому что я ничего больше не мог чувствовать. Я нёс тебя машинально, нёс тебя, потому что моё тело пока ещё могло выдерживать твой вес. Я ничего не испытывал, и поэтому было непонятно, откуда берутся эти слёзы. Постепенно они заканчивались, я просил у кого-нибудь глоток воды, и слёзы текли снова.

Откуда-то издалека, извне, до меня смутно донёсся голос Самуила:

– Продержись этот день.

Откуда-то издалека, извне, до меня смутно донёсся голос Самуила:

– Как-нибудь протяни до вечера, а там уже и ночь недалеко.

Откуда-то издалека, извне, до меня смутно донёсся голос Самуила:

– Ночью мы поговорим, даю тебе слово.

Откуда-то издалека, извне, до меня смутно донёсся голос:

– Я расскажу тебе всё, что знаю.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (31 голосов, средний бал: 4,10 из 5)

Загрузка...