Софья РЭМ

Софья РЭММихалькова Софья Михайловна (псевдоним Софья РЭМ) родилась в г. Иваново 07.02.1992, закончила Ивановский государственный университет в 2014 (специальность "журналистика"). Художник, автор нескольких персональных выставок. Поэт, член Союза писателей ХХI века. В настоящий момент учится в аспирантуре при ИвГУ, работает администратором сайта ИвГУ.


О ТРАВА (из цикла) I Подняв земную кожу на дыбы, Взлетают травы, заливая тропы Изящной кровью недр, и, как гробы, Тяжёлые, ступают там, где стопы Пока что не ступали. Веселится Расхожий стебель где-то впереди. Я весь умру. Изогнутая птица, Что вырвется из каменной груди, Сгорит в аду, в котле, в шипящем масле, Рассыплется на атомы, а те… Те противоположности везде Найдут – аннигилируют, погаснут, Как и глаза, как род людской, как книги, Которые лет двести – драгоценность, Потом лишь артефакты. Дальше – бренность, Скучнейшее язычество, вериги На шее атомарного пространства. Куда оно посмотрит? Там дыра, А ты, кого любил ещё вчера, Умрёшь, не дожидаясь постоянства, За годы до меня. И лишь трава, Безбожно пожирая рим за римом, Всё так же, славя Бога, правит миром, И лишь она в бессмертии жива. II …Набеги снега вкрай от вертикали За шиворот ворот мне затекали. Пел сыч, порхал вробей и галки лгали, Шакал лакал из лужи. Попугаи Твердили строки гимна невозбранно, И всё это растаяло. Как странно… Страны почти лихая отстранённость, Осатанелость – бывшая влюблённость, Глухая леность всех. Вселенной лонность, Чужих шагов негнущаяся конность. Мадонность неба пред вратами ГУМа И святость мига после наобума. Из-под пальто растаявшие книги Стекают в море от Каира к Риге, Несут к тебе завёрнутые в миги Не тонущих – стотонных слов вериги: Почти прочти, пусть снова от вздыханья Застынет мир, как вечное посланье. IV Теперь ты скроешься куда, Мятежный дух тоски и мрака? Какая страшная беда, Какая милая собака Придёт и ляжет у пруда. К чему так грустен блеск его? К чему собаке так он нужен? К чему тебе любовь всего, Что ты сегодня ешь на ужин? К дождю? К деньгам? Сё всё – вода. Всегда, коль плавать нет уменья, Когда ты в дождь и у пруда, Терзает жажда наводненья… Словарь, собака – здесь и в нём. Везде она! Я перестану! Но как же я, скажи, пристану Пред алтарём со словарём? Как в прошлый раз – как банный лист. Деревьев банных жду, как знака, В ушах звенит эпохи свист, И на него идёт собака. Промчится всё – беда, удача, Но всё останется – вода. Как многочислен след собачий У одинокого пруда. V Чело пчелы полно печали, друг Гораций, знаешь, что ещё не снилось Всем мудрецам, похожим на утюг, Полёт на юг прервавший? Наутилус В полночном море, тот лежит на дне, Но по воде не плавают оне. Во тьме, пронзённый жалом пустоты, Загустевая призраком соцветий… Но запустенье пусто. У столетий Одежды загорелись, как мосты, И жалок статус статуи подводной, С того момента больше не свободной… А ты? То, что не снилось – только ты. Иное снилось всё! Представь масштабы: Отрезанные головы, арабы, Смерч над пустыней, родина, цветы, Нелепое моё перечисленье… Оставь нам, жизнь, мгновенье заблужденья, Пусть никогда, в воде и на земле, Ни мудрецу, ни страусу, ни рыбе, Летящей в пасть на дне лежащей глыбе, Ты больше не приснишься. Только мне. VI Поджигали Вавилон – нёсся запах макарон. Лошадиной головою в такт потряхивал Бирон. Про запас спасал добро – звёзды сыпались в мешок, Неба потрошил нутро от печёнок до кишок, Но у неба – два нутра. Там, где света полведра, Чёрных дыр намного больше – не ведро, а целых два. Слышишь, ты, проверь карман – сколько спичек, сколько дыр? Спичка схватит пару стран, а дыра вкушает мир. Руку выдернул, молчишь. Чингисхан схватил платок, Голова Бирона, тычась в руку, просит сахарок. Чингисхан схватил платок – носовой, едва живой. Если есть у мира срок – этот срок не за разбой, Этот срок не за поджог, не за золото и трон. Этот срок – за Вавилон и за запах макарон. Где-то данным Чингисханом сахарком хрустит Бирон… VIII Теннисные тени летели в такт. Я сказал растению: будет так. Так и было – в такте не стало мест, Ангелы по тракту на переезд В горбившемся тракторе через год, Через перевалы и корогод, Через ил вышагивал Гавриил, Водоросли вздрагивал, говорил: Ты заполонила собою такт, Оборвал мне перья железный тракт, Обоврал меня отставной моряк, Что сказал растению: будет всяк. Так и будет, водоросль, так и есть, Посмотри, ведь я пред тобой не весь, Теннисное солнце ракетой сбить, Теннисные тени под глаз врастить, Теннисные крылья тесны теперь. Я теперь без них, а глазам не верь. Два огромных уха, или паруса, Эхо, продлевавшее полчаса – Покачнулось, сдвинуло, унесло… А растенье плакало и росло. IX Прогуливаясь в поле, я сорвал Травинку, будто совершил измену, Как будто знал – и всё-таки соврал. Но все поля принадлежат Гогену. И Марсово, где пусто и луна (Китая нет, кругом одна стена!), И ветер в поле под Бородином, Что носит шляпу белую. Оно Лежит в тумане, полное лошадок И ёжиков безухих. Ухих стен. Туман так прян, а монумент так падок! Китая нет! Не ждите перемен. Туман так прёт на кукурузном поле, Как будто сам почётен и почат, И почести, догнавшие героя, Почище крика полностью звучат. Поля Гогена! Полость у помоста, Как полночь, иглы к небу и свети! Проблему поля не решить так просто, Но вполовину можно перейти… Что не стена – то поле, ну а если Не поле, то не сто пудов стена, А тяжелее, чем…луна, воскресни, Взлети над полем, освети туман! Китай пошевелится на экране Обратной стороны… Гляди, гляди: Проживший жизнь Гоген стоит в тумане, А поле всё не может перейти. XI Шёл по покосу, косно и ясно Росы дымились, падали липы Старой аллеи в бледные руки. Дробные стуки В сумерках длились, Было ужасно. Вы бы могли бы? Шёпот фонарный, Ропот фонарный, Рокот фонарный. Там, под усадьбой, Там, там, в усадьбе, Там, над усадьбой! Тихая свадьба, Трели ударных, Мне бы летать бы. Мелей базарных, Дней лучезарных Гулкая свадьба – Мне бы летать бы! Шёл мимо дома, Шёл мимо леса. Так бы не мимо, Если б лететь бы. Чем-то знакомо Кончилась пьеса. Я нашёл зимы. Куда бы деть бы. XII «Я не хотел вернуться на Итаку». Я не могу советовать: плыви. Ужаль пчелу, и укуси собаку, И дочь в честь парохода назови, Но не скучай по дому и по сыну И не сноси заморских гаражей Потоком слёз. Сначала я остыну, Потом умру на родине твоей. У ней на стенах – бронзовые солнца, На небесах – реальности дождей, И Рафаэль с ухмылкой чудотворца, И «Рафаэлло» вместо тысячи чертей – Взаимно пожираются друг другом. Ты – не хотел? Не ты ли был тобой? Не ты. Мы, обесформенные кругом, Твою страну проводим на убой. Нет, ты хотел! Ты был не откровенен! Как маков цвет проросшего «хоти»! И дочь твоя по имени В. Ленин Всех Телемаков встретит на пути. Пусть будет синей кровь, а красным – море, А на Итаке запретят курить… Их дети будут петь в церковном хоре И красный галстук с гордостью носить. XIV Сверхпроводник в сверхцарство сверхтеней, Как часто ты не думаешь о ней? Подобна голове гепарда тень Твоя, и так же, как гепард, быстра – Пусть рысь твоя проворна и востра, От тени ты не денешься, и в день, Когда ты не подумаешь – о, вдень Верблюда в уши каменной иглы, Дай ей послушать! Правила игры Серьёзней жизни, больше, чем ничто. Как часто ты не думаешь? Про что? Как будто ты не знаешь, что о ней, Как будто то – не лужи из теней У ног твоих, у глаз и у ушей Иглы, куда верблюда ты взашей Угнал. Уже его на том конце Цыгане спёрли в мыслях о тельце… Твои – о чём? Цыгане? Мысли. О, О поединке. В скорости свело Двенадцать ног: гепард, верблюд и рысь. Я тку ковёр из них, прошу: не ткись. Моя игла, у ней во всех ушах Всё дельты вен, всё стон и вечный ах. Сверхпроводник материи любой, Как сделаться пропущенным тобой? Материя – я миновал её, Но тень моя смеётся и смеёт, И я, верблюд, плюющий наугад Сквозь дырку в небе. Сквозь неё гепард И рысь, подобно тысяче гиен, Смеют меня, и воздух раскален, И до колен пробрался океан, И я бреду, как сонный караван, Ведя себя довольно плохо, но Туда, куда и всё устремлено. Имеют уши иглы. Слух сильней, Чем просто связь объектов и теней. XV Себя, пожалуй, лет пяти Она впервые помнить стала. Глаза, просящие уйти, Смотрели из большого зала. А удлинившись, словно тень, Едва скользнув из-под надзора, Она стояла каждый день Украдкой в стороне от взора. Горели свечи, хор пылал, Залихорадилось недужно: Она любила этот зал Так, как любить его не нужно. Тогда бояться и бежать, И больше никогда. Ни слова, Но снова видеть те глаза На роже сотого – любого. Она встаёт на табурет Обводит полки мутным взглядом – И вдруг увиденный портрет, И падает верёвка рядом. С иконы смотрит Гавриил, Блистая светлыми крылами. Господь за что-то нас любил, А мы качали головами. Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (6 голосов, средний бал: 4,33 из 5)
Загрузка...