Софья РЭМ

Софья РЭММихалькова Софья Михайловна (псевдоним Софья РЭМ) родилась в г. Иваново 07.02.1992, закончила Ивановский государственный университет в 2014 (специальность “журналистика”). Художник, автор нескольких персональных выставок. Поэт, член Союза писателей ХХI века. В настоящий момент учится в аспирантуре при ИвГУ, работает администратором сайта ИвГУ.


О ТРАВА (из цикла)

I

Подняв земную кожу на дыбы,

Взлетают травы, заливая тропы

Изящной кровью недр, и, как гробы,

Тяжёлые, ступают там, где стопы

Пока что не ступали. Веселится

Расхожий стебель где-то впереди.

Я весь умру. Изогнутая птица,

Что вырвется из каменной груди,

Сгорит в аду, в котле, в шипящем масле,

Рассыплется на атомы, а те…

Те противоположности везде

Найдут – аннигилируют, погаснут,

Как и глаза, как род людской, как книги,

Которые лет двести – драгоценность,

Потом лишь артефакты. Дальше – бренность,

Скучнейшее язычество, вериги

На шее атомарного пространства.

Куда оно посмотрит? Там дыра,

А ты, кого любил ещё вчера,

Умрёшь, не дожидаясь постоянства,

За годы до меня. И лишь трава,

Безбожно пожирая рим за римом,

Всё так же, славя Бога, правит миром,

И лишь она в бессмертии жива.

II

…Набеги снега вкрай от вертикали

За шиворот ворот мне затекали.

Пел сыч, порхал вробей и галки лгали,

Шакал лакал из лужи. Попугаи

Твердили строки гимна невозбранно,

И всё это растаяло. Как странно…

Страны почти лихая отстранённость,

Осатанелость – бывшая влюблённость,

Глухая леность всех. Вселенной лонность,

Чужих шагов негнущаяся конность.

Мадонность неба пред вратами ГУМа

И святость мига после наобума.

Из-под пальто растаявшие книги

Стекают в море от Каира к Риге,

Несут к тебе завёрнутые в миги

Не тонущих – стотонных слов вериги:

Почти прочти, пусть снова от вздыханья

Застынет мир, как вечное посланье.

IV

Теперь ты скроешься куда,

Мятежный дух тоски и мрака?

Какая страшная беда,

Какая милая собака

Придёт и ляжет у пруда.

К чему так грустен блеск его?

К чему собаке так он нужен?

К чему тебе любовь всего,

Что ты сегодня ешь на ужин?

К дождю? К деньгам? Сё всё – вода.

Всегда, коль плавать нет уменья,

Когда ты в дождь и у пруда,

Терзает жажда наводненья…

Словарь, собака – здесь и в нём.

Везде она! Я перестану!

Но как же я, скажи, пристану

Пред алтарём со словарём?

Как в прошлый раз – как банный лист.

Деревьев банных жду, как знака,

В ушах звенит эпохи свист,

И на него идёт собака.

Промчится всё – беда, удача,

Но всё останется – вода.

Как многочислен след собачий

У одинокого пруда.

V

Чело пчелы полно печали, друг

Гораций, знаешь, что ещё не снилось

Всем мудрецам, похожим на утюг,

Полёт на юг прервавший? Наутилус

В полночном море, тот лежит на дне,

Но по воде не плавают оне.

Во тьме, пронзённый жалом пустоты,

Загустевая призраком соцветий…

Но запустенье пусто. У столетий

Одежды загорелись, как мосты,

И жалок статус статуи подводной,

С того момента больше не свободной…

А ты? То, что не снилось – только ты.

Иное снилось всё! Представь масштабы:

Отрезанные головы, арабы,

Смерч над пустыней, родина, цветы,

Нелепое моё перечисленье…

Оставь нам, жизнь, мгновенье заблужденья,

Пусть никогда, в воде и на земле,

Ни мудрецу, ни страусу, ни рыбе,

Летящей в пасть на дне лежащей глыбе,

Ты больше не приснишься. Только мне.

VI

Поджигали Вавилон – нёсся запах макарон.

Лошадиной головою в такт потряхивал Бирон.

Про запас спасал добро – звёзды сыпались в мешок,

Неба потрошил нутро от печёнок до кишок,

Но у неба – два нутра. Там, где света полведра,

Чёрных дыр намного больше – не ведро, а целых два.

Слышишь, ты, проверь карман – сколько спичек, сколько дыр?

Спичка схватит пару стран, а дыра вкушает мир.

Руку выдернул, молчишь. Чингисхан схватил платок,

Голова Бирона, тычась в руку, просит сахарок.

Чингисхан схватил платок – носовой, едва живой.

Если есть у мира срок – этот срок не за разбой,

Этот срок не за поджог, не за золото и трон.

Этот срок – за Вавилон и за запах макарон.

Где-то данным Чингисханом сахарком хрустит Бирон…

VIII

Теннисные тени летели в такт.

Я сказал растению: будет так.

Так и было – в такте не стало мест,

Ангелы по тракту на переезд

В горбившемся тракторе через год,

Через перевалы и корогод,

Через ил вышагивал Гавриил,

Водоросли вздрагивал, говорил:

Ты заполонила собою такт,

Оборвал мне перья железный тракт,

Обоврал меня отставной моряк,

Что сказал растению: будет всяк.

Так и будет, водоросль, так и есть,

Посмотри, ведь я пред тобой не весь,

Теннисное солнце ракетой сбить,

Теннисные тени под глаз врастить,

Теннисные крылья тесны теперь.

Я теперь без них, а глазам не верь.

Два огромных уха, или паруса,

Эхо, продлевавшее полчаса –

Покачнулось, сдвинуло, унесло…

А растенье плакало и росло.

IX

Прогуливаясь в поле, я сорвал

Травинку, будто совершил измену,

Как будто знал – и всё-таки соврал.

Но все поля принадлежат Гогену.

И Марсово, где пусто и луна

(Китая нет, кругом одна стена!),

И ветер в поле под Бородином,

Что носит шляпу белую. Оно

Лежит в тумане, полное лошадок

И ёжиков безухих. Ухих стен.

Туман так прян, а монумент так падок!

Китая нет! Не ждите перемен.

Туман так прёт на кукурузном поле,

Как будто сам почётен и почат,

И почести, догнавшие героя,

Почище крика полностью звучат.

Поля Гогена! Полость у помоста,

Как полночь, иглы к небу и свети!

Проблему поля не решить так просто,

Но вполовину можно перейти…

Что не стена – то поле, ну а если

Не поле, то не сто пудов стена,

А тяжелее, чем…луна, воскресни,

Взлети над полем, освети туман!

Китай пошевелится на экране

Обратной стороны… Гляди, гляди:

Проживший жизнь Гоген стоит в тумане,

А поле всё не может перейти.

XI

Шёл по покосу, косно и ясно

Росы дымились, падали липы

Старой аллеи в бледные руки.

Дробные стуки

В сумерках длились,

Было ужасно.

Вы бы могли бы?

Шёпот фонарный,

Ропот фонарный,

Рокот фонарный.

Там, под усадьбой,

Там, там, в усадьбе,

Там, над усадьбой!

Тихая свадьба,

Трели ударных,

Мне бы летать бы.

Мелей базарных,

Дней лучезарных

Гулкая свадьба –

Мне бы летать бы!

Шёл мимо дома,

Шёл мимо леса.

Так бы не мимо,

Если б лететь бы.

Чем-то знакомо

Кончилась пьеса.

Я нашёл зимы.

Куда бы деть бы.

XII

«Я не хотел вернуться на Итаку».

Я не могу советовать: плыви.

Ужаль пчелу, и укуси собаку,

И дочь в честь парохода назови,

Но не скучай по дому и по сыну

И не сноси заморских гаражей

Потоком слёз. Сначала я остыну,

Потом умру на родине твоей.

У ней на стенах – бронзовые солнца,

На небесах – реальности дождей,

И Рафаэль с ухмылкой чудотворца,

И «Рафаэлло» вместо тысячи чертей –

Взаимно пожираются друг другом.

Ты – не хотел? Не ты ли был тобой?

Не ты. Мы, обесформенные кругом,

Твою страну проводим на убой.

Нет, ты хотел! Ты был не откровенен!

Как маков цвет проросшего «хоти»!

И дочь твоя по имени В. Ленин

Всех Телемаков встретит на пути.

Пусть будет синей кровь, а красным – море,

А на Итаке запретят курить…

Их дети будут петь в церковном хоре

И красный галстук с гордостью носить.

XIV

Сверхпроводник в сверхцарство сверхтеней,

Как часто ты не думаешь о ней?

Подобна голове гепарда тень

Твоя, и так же, как гепард, быстра –

Пусть рысь твоя проворна и востра,

От тени ты не денешься, и в день,

Когда ты не подумаешь – о, вдень

Верблюда в уши каменной иглы,

Дай ей послушать! Правила игры

Серьёзней жизни, больше, чем ничто.

Как часто ты не думаешь? Про что?

Как будто ты не знаешь, что о ней,

Как будто то – не лужи из теней

У ног твоих, у глаз и у ушей

Иглы, куда верблюда ты взашей

Угнал. Уже его на том конце

Цыгане спёрли в мыслях о тельце…

Твои – о чём? Цыгане? Мысли. О,

О поединке. В скорости свело

Двенадцать ног: гепард, верблюд и рысь.

Я тку ковёр из них, прошу: не ткись.

Моя игла, у ней во всех ушах

Всё дельты вен, всё стон и вечный ах.

Сверхпроводник материи любой,

Как сделаться пропущенным тобой?

Материя – я миновал её,

Но тень моя смеётся и смеёт,

И я, верблюд, плюющий наугад

Сквозь дырку в небе. Сквозь неё гепард

И рысь, подобно тысяче гиен,

Смеют меня, и воздух раскален,

И до колен пробрался океан,

И я бреду, как сонный караван,

Ведя себя довольно плохо, но

Туда, куда и всё устремлено.

Имеют уши иглы. Слух сильней,

Чем просто связь объектов и теней.

XV

Себя, пожалуй, лет пяти

Она впервые помнить стала.

Глаза, просящие уйти,

Смотрели из большого зала.

А удлинившись, словно тень,

Едва скользнув из-под надзора,

Она стояла каждый день

Украдкой в стороне от взора.

Горели свечи, хор пылал,

Залихорадилось недужно:

Она любила этот зал

Так, как любить его не нужно.

Тогда бояться и бежать,

И больше никогда. Ни слова,

Но снова видеть те глаза

На роже сотого – любого.

Она встаёт на табурет

Обводит полки мутным взглядом –

И вдруг увиденный портрет,

И падает верёвка рядом.

С иконы смотрит Гавриил,

Блистая светлыми крылами.

Господь за что-то нас любил,

А мы качали головами.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (6 голосов, средний бал: 4,33 из 5)

Загрузка...