Сорокин Игорь

Игорь Сорокин_фото Анастасии Замятиной_2015Игорь Сорокин, 12 апреля 1965 года Родился в Саратове – волжском городе на сломе леса и степи. Учился на филолога, стал музейщиком. В юности состоял членом литературного объединения "Контрапункт". Восемнадцать лет заведовал домом-музеем художника Павла Варфоломеевича Кузнецова. Увлекался актуальными практиками современного искусства, придумывал «музейный арт». Пытался стать учёным, но вышел в кочевники. Стихи, проза, статьи опубликованы в журналах и альманахах «Памятники отечества», «Искусство», «Декоративное искусство», «Музей», «Мир музея», «Волга», «Знамя», «Дирижабль», а также в самиздате («Часы», «Черновик», «куадусешщт/reflection» и др.). Принимал участие в редактировании альманахов "Сочельник" (Саратов), "Дирижабль" (Нижний Новгород) и журнала общества любителей вольных прогулок «Околоколомна» (Коломна). Продолжаю работать на музейном поле, писать и путешествовать. Кавалер Ордена Винни-Пуха I степени.

Igor Sorokin, 1965 Born in Saratov - a city on the Volga river, at the clash of forest and steppe. Studied philology, became a museist. In younger years was a member of literary society “Kontrapunkt”(Counterpoint). Was in charge of Pavel Kuznetsov personal museum for eighteen years. Took interest in contemporary art performances, participated in “museum art”. Tried to be a scientist, but became a nomad. Published poetry, prose and articles in magazines and anthologies “Pamyatniki otechestva”, “Iskusstvo”, “Dekorativnoe iskusstvo”, “Muzei”, “Mir muzeya”, “Volga”, “Znamya”, “Dirizhabl”, as well as in “samizdat” (“Chasy”, “Chernovik”, “куадусешщт/reflection” etc.). Participated as editor in anthologies “Sochelnik”(Saratov), “Dirizhabl” (Nizhniy Novgorod) and a magazine for the free stroll lovers “Okolokolomna” (Kolomna). I keep working in museum sphere, write and travel. Chavallier of the Winnie-the-Pooh Order of the 1st rank.


Эссе "Белая земля"

отрывок

 

Если долго брести по бичевнику, запросто встретишь две-три рыбацких свечи. Они фактически вечные – на всё лето. В бутылку толстого стекла (лучше из-под шампанского) запихивается вымоченная в керосине верёвка толщиной с горлышко – почти канат. Там, если аккуратно уложить, помещается пара метров керосиновой змеи. Только вовремя нужно снимать нагар и вытягивать «фитиль» – иначе догорит до горлышка, увянет. За ночь прогорает сантиметра три-четыре. Ночи короткие.

Одна такая свеча, найденная на берегу, прослужила нам весь короткий век нашей жизни в Тюрьме и осталась дальше стоять под ивовым кустом на берегу – до следующих насельников.

Это было время, середина 1990-х, когда я стригся налысо и ехал с археологами жить первобытной жизнью – печься на солнце, махать лопатой и плавать до одури, жечь костры и молчать над водой.

В этот год Рите и Ольге дали открытый лист на утёс Степана Разина. Почти все считали этот памятник безвозвратно утраченным с точки зрения науки. Его в конце своей жизни – желая что-то проверить – перелопатил со студентами знаменитый профессор Синицын. Находки после его смерти остались лежать неразобранными кучами в музейных подвалах.

До Белогорского, свернув с Волгоградской трассы, добраться легко. Из Белогорского в Тюрьму попасть не просто. Мы петляли, подымая пыльный след, упирались в овраги, пока не встретили местного жителя на мотоцикле – никак не могли нащупать-разглядеть дороги.

Первый встречный – рыбак, с которым завели знакомство, пока выгружали-устанавливали лагерь, рассказал о подводных пещерах под Дурман-горой. О том, что в детстве, по низкой воде, заплывал в них на лодке. Это было ещё до плотины, до подтопления.

Почему-то сразу отчётливо представились эти длинные гроты, похожие на перевёрнутые лодки: там, где они сходили на нет – на носу – призывно и звонко хлюпала вода.

Меловые ходы шли дальше, но никто не решался нырять. Откуда-то было известно, что  там, если набрать побольше воздуха и проплыть, как раз и будет та самая пещера с несметным богатством. И стережёт её сам Степан Тимофеевич.

Хотелось всё это записать, вызнать подробности и зарисовать, но нам нужно было успеть до темноты поставить палатки, а ему пора было отчаливать на резиновой лодке за огромным сомом. Палатки-рюкзаки-продукты-ящики-лопаты мы таскали по козьей меловой тропе сверху вниз – в сам овраг не подъехать. Можно встать только метрах в ста от обрыва. Ближе – опасно. Иногда не могли удержать – кричали, когда вниз улетал ящик с тушёнкой или лопата. Иногда – кричали и сбрасывали. Все и всё было в мелу. Рыбак наш оставил наверху свой мотоцикл с люлькой цвета зелёнки, а вниз спустил оранжевую лодку – там надул и до полной темноты покачивался на ней. Далеко – на фоне летнего неба.

Он сказал, что ловит здесь каждые выходные огромных сомов. Кольцом из рук показал их огромные головы. В глазу стоял розовый отблеск солнца. Обещал накормить ухой – царской, белогорской. Мы условились, что ещё успеем-посидим-поговорим, но больше не встретились. Может, это Иван Сидоров какой приходил – предупредить, разведать? Не сам же – так сразу – Степан Тимофеевич!

Или сома он поймал – наконец – именно такого, как мечтал. И тот его сразу же к себе перетянул – сказки сомятам перед сном рассказывать…

Волжский якорь  делается так: срезается молодая ива – ствол с отростками – привязывается к камню и забрасывается на верёвке. За лето ива так укореняется на дне, что уже не оторвать.

От лагеря до утёса – с лопатами – по бичевнику, по большим камням, глыбам, гальке и корягам, мы ходили два раза в день – на раскоп и обратно. Несколько раз предпринимали экспедиции – вниз по Волге и вверх – из любопытства. Каждую весну всё меняется – вода одно уносит, другое приносит, подтачивает берег. Иногда стоят – неизвестно как – огромные замки вертикальных пластов, готовые рухнуть. Сверху к ним – не подходи. Между отвесным берегом и таким «замком» - ущелье. Снизу – проходи-перебегай скорей.

Бичевник – самое живое и изменчивое место. Тут отпечатки древних отложений и клубки змеиных свадеб, брошенные снасти, кости, пиджаки…

«Бурла – зелёные глаза, обсерь берега» – пацанская дразнилка бурлаков. Если дразнить сверху, безопасно – берега высокие. Ни один голыш так высоко не залетит.

Белогорское – в котловине – будто праздник. Идёшь-бредёшь под отвесным берегом и вдруг вот она – сытая жизнь. Тут явно был большой котёл всех тружеников бичевы. Может, оттого и Лапоть, что переобувались – кто уходил с бичевой работы, кто нанимался. Кто просто обновлял обувку на привале.

Вечерами у костра хорошо слушать археологические сказки. Про Три Мара, про древних ариев, хоронивших в огненных срубах – про эпоху ранней бронзы, поздней бронзы, средней бронзы. Страшилки про Ваньку-Каина и про колдунью, найденную мёртвыми археологами. Позже я прочитал у Бориса Пильняка про поседевшего здесь в одну зиму Карла Шваба – немец построил на высоком месте «кутор» и копал с сыновьями погреб за погребом. В конце концов, решил жить без погреба, зная, что в одном углу сарая скелет человека, а в другом череп коня с золотой монетой, а в третьем углу никто не знает, что… Карл Шваб построил свой дом на кургане. Хорошо слушать историю за историей у костра, мять  полынок, вдыхать его высокий запах, ощущая рядом огромную тёплую Волгу, видя огромные тени на белой отвесной стене.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (6 голосов, средний бал: 3,83 из 5)

Загрузка...