Сергофан Прокудин

Сергофан ПрокудинОчень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (17 голосов, средний бал: 2,88 из 5)
Загрузка... Живу в Сибири, где и полагается жить Прокудиным. Журналист и урка. Бывший поэт и настоящий блогер. Не участвовал и не состоял, но привлекался. Писать начал раньше, чем читать. Sergofan Prokoudine. I live in Siberia, where he supposed to live Prokoudine. Journalist and jailbird. Former poet and a real blogger. Was not involved and was not involved, but was involved. Began to write before read. __________________________________________________________

Как правильно убить ребёнка

 отрывок

Она стояла на обочине трассы, светленькая, с пучком обесцвеченных волос, не­брежно перехваченных резинкой, в застиранных джинсиках. Переминаясь с ноги на ногу среди поросли пыльного придорожного бурьяна, она махнула мне как-то совсем уж обречённо, будто бы изначально не верила, что я могу остановить машину ради неё. Я летел в пригород маленького городишки, в съёмный дом, где волею судеб на несколько месяцев вынужден был залечь на дно, зализывая сукровицу, которая беспрестанно сочилась из моих рваных и впалых боков, поросших шерстью. Там, где я жил до, оставаться дольше было невозможным. Мартовским гулким вечером, возвращаясь в своё логово, я учуял опасность в тёплом ветре. Это не было паранойей: те, кто собирались прийти за мной, неясными тенями ещё только прорисовывались в сумерках, но даже на расстоянии от них кисло несло человечьим страхом. В предутренний час, с парой сумок, в которых поместилось всё моё имущество, я перебрался через чердак в соседний подъезд, и уже к рассвету мой автомобиль был далеко от областного центра. Искать меня по тому, что осталось в руках у преследователей, было бесполезным, но ещё долгое время я то и дело втягивал ноздрями воздух, пока не убедился: их удалось сбить со следа… Обычно я не останавливаюсь на дороге, чтобы подобрать попутчиков: слабые дол­жны ходить пешком, а если сильное человеческое существо осознанно странствует на своих двоих, ему не пристало просить о помощи в пути или молить о пощаде. Но это была женщина. Одинокая женщина. Уже более двух недель у меня не было самки, нутро и мозги периодически сво­дило жгучей судорогой, и всякую встречную женскую особь я воспринимал в первую очередь как возможный секс. Так что не разум, а яйца управляли в тот момент моими руками, выворачивающими руль вправо, и ногой, жмущей на педаль тор­моза. Она удивлённо улыбнулась и подошла, странно покачиваясь, к машине. Хо­рошенькое дело – шляться пьяной по дорогам средь бела дня, – подума­лось мне. Однако запаха алкоголя через опущенное боковое стекло я не почувствовал, и это слегка озадачило меня. - До шахтового посёлка довезёшь? – спросила она. - Я еду в другую сторону. До поворота могу подбросить. Она помедлила доли секунды: - Ну и ладно. Оттуда я маршруткой доберусь. Забралась на заднее сиденье и облегчённо вздохнула. Ублажая моё любопытство, она рассказала простую – как и всё в её жизни – историю. Пару лет назад пьяная компания, с размахом гуляющая вторые сутки подряд, обнаружилана ночь глядя, что запасы алкоголя на исходе. Юлька с подругой опрометчиво вызвались сходить за подкреплением. По зимней обледенелой обочине дороги, под светом фонарей  они шли, шатаясь, к магазину, когда на них сзади налетел всей своей тушей КамАЗ, потерявший управление. Как целлулоидных кукол, бухих бабёнок разметало по дороге. Подружке повезло больше: её отбросило в сторону, и она отделалась всего лишь матёрым сотрясением мозга, а Юльку грузовик волочил ещё с десяток метров, ломая ноги и кроша кости таза. Несколько месяцев она пролежала в больнице на вытяжке, а потом заново училась ходить с костылями. - Я и на больничке не обламывалась, – хохоча, рассказывала Юлька. – Мамка придёт ко мне, я ей шепну, а она мне потом через санитарочек самогонки передаст. Мы с девками квасим всей палатой. И веселее, и боль заглушает. У нас завотделением был армян, солидный такой, с усами. Придёт на обход, а мы – никакушенькие. Он сразу давай на меня орать: «Опять ты мне больных спаиваешь? Выпишу!» «Чего это вы наговариваете? – отвечаю. – Я, вон, даже с постели подняться не могу!» Наглела, конечно. Знала, что никуда он меня, недвижимую, не выгонит… Из больничных стен Юлька выбралась уже по весне, с группой инвалидности, хроменькой, да так и ковыляет с тех пор по жизни ни шатко, ни валко. - Мне вообще везёт, как утопленнику, – то ли похвастала, то ли пожаловалась мне она. – Вон, под самосвал попала. Ещё как-то раз техническим спиртом траванулась – чуть не сдохла. А однажды в сберкассе только очередь заняла – какой-то придурок с ружьём залетает и начинает палить. Хорошо я на пол сразу же шмякнулась, а то потом «скорая» оттуда два трупа вывезла. Я слушал её вполуха, думая о своём. Когда машина, заложив крутой вираж, понеслась по дороге к шахтовому посёлку, Юлька встрепенулась и иронично поинтересовалась: - Ой, никак ты всё-таки решился домой меня доставить? - После того, что у нас было, я, как благородный человек, просто обязан это сделать. Юлька расхохоталась от души. Её жилище оказалось всего в сотне метров от шахтовой территории, где за высоким забором что-то гулко ухало, а у ворот, перекрытых шлагбаумом, топтались толстожопые охранники. Деревянный двухэтажный барак, срубленный, видимо, ещё до войны из брёвен, уже чёрных от времени, служил когда-то общежитием молодым специалистам и вербованным, ехавшим в Сибирь за новым счастьем и длинным рублём. Несколько десятков поколений жильцов сменилось за долгие годы в стенах обветшавшей общаги, и сейчас она явно была заселена всяческим случайным сбродом, к угольной промышленности не имевшим никакого отношения. Не желая подъезжать к бараку ближе, я остановился неподалёку, у крохотной продуктовой лавчонки, и Юлька выкарабкалась из авто: - Удобно остановил: у меня курево закончилось – как раз зайду да куплю. Ладно, спасибо тебе за всё. Если желание будет – забегай при случае: я в седьмой комнате живу. - Совсем одна живёшь? - Одна, одна. Не волнуйся. - Продиктуй номер сотового. Я позвоню. - Нет у меня телефона, – пожала плечиками Юлька и поковыляла к магазину. Можно было бы и забыть эту мимолётную дорожную историю, как краткую вспышку удовольствия. Я зарабатывал деньги, целыми днями крутился, как подорванный, в центрифуге бесконечных дел, а в одну из пятниц даже нажрался до невменяемости со своими новыми товарищами по работе. Но ощущение какой-то недоговорённости, незавершённости ситуации подсознательно не оставляло меня и ныло, как кариозный зуб. Так бывает, когда стоишь перед картиной, но не можешь заглянуть за пределы рамки и увидеть, к каким рифам несётся на всех парусах легкокрылая бригантина, или читаешь детектив и вдруг обнаруживаешь, что последние страницы вырваны, так что имя убийцы навсегда останется неизвестным лично тебе. Примерно через неделю я решил навестить Юльку. На сей раз я подготовился к встрече морально и физически, так что застать врасплох меня было бы невозможно. Оставалась, конечно, вероятность того, что женщина в этот день сидит в своём ларьке, наливая бодяженное пиво местным ханурикам, но я положился на удачу, которая покидала меня редко. Вечер выдался ласковым и зовущим, когда я оставил машину за поворотом соседней улицы и, внимательно глядя по сторонам, пошёл к юлькиной общаге просторным, заросшим травой двором – через заброшенную детскую площадку со сломанными качелями и уродливым ржавым конём неизвестного назначения. Две старухи у общежития, поддатые и одетые в живописные кацавейки по моде девятьсот бородатого года, громко и бессвязно общались друг с другом, то ли выясняя отношения, то ли порицая кого-то из соседей, и на меня обратили внимания не больше, чем на бродячего пса. Я обладаю очень полезным качеством – казаться неприметным. По скрипучему, некогда крашеному деревянному крыльцу я поднялся в подъезд, и меня окутал плотный микс из запахов кошачьей мочи, слежавшейся пыли и ядрёного никотина. Так обычно воняют большие вокзалы, дома престарелых и тюремные коридоры. Потолок над лестничной клеткой, по углам затейливо украшенный тенётами, был покрыт сеткой глубоких трещин, так что при известной доле воображения его можно было принять за контурную путеводную карту для посвящённых. Задрав башку вверх, я двигался к цели, как антипод-путешествен­ник. Надо мной проплыли очертания Карибского моря, набухшая сажей вена Амазонки, где-то в районе Патагонии я оказался на втором этаже, уклонился от встречи с Антарктидой и оказался перед дверью, на которой мелом была выведена семёрка. Юлька ничуть не удивилась моему появлению. Несколько секунд она идентифицировала меня с картинками, живущими в её голове, потом взмахнула ненакрашенными белёсыми ресницами и пригласила: - Ну, заходи, красавчик. Не уверен, что она помнила моё имя. Покрепче запахнув красно-зелёный фланелевый халатик, наверняка приятный на ощупь, Юлька вернулась к насиженному месту в продавленном кресле у окна и уставилась в телевизор, как бы игнорируя меня. Телевизор тоже пренебрежительно отнёсся к моему визиту: он стоял спиной ко мне и противно дребезжал на разные голоса, будто дразнился. Я осторожно сунулся в помещение и – пока у двери высвобождал ноги из обуви – огляделся. Кроме Юльки, в комнате не было никого, один только юный чёрно-рыжий котёнок бестолково носился по простору дощатого пола. Вопреки моим ожиданиям, жилище оказалось большим, наверно потому, что половина его пустовала. Сказать, что Юлька жила бедно, означало не сказать ничего. Весь её быт сгрудился на небольшой территории – вдоль стены с единственным окном. В одном из углов стояла на львиных лапах огромная железная кровать с никелированными спинками. Некогда их украшали металлические шарики, но сейчас от красоты не осталось и половины: на месте шариков торчали лишь чёрные штыри с резьбой. На кровать было натянуто выношенное солдатское одеяло поносного цвета – не иначе как ровесник древнего ложа. В другом углу припал к полу громоздкий раскладной диван, причудливо изукрашенный грязными сальными пятнами и дырявыми ожогами. В промежутке между спальными местами, на тумбочке, явно имевшей помоечное происхождение, продолжал не замечать меня невоспитанный телевизор. Окно, выходящее на административные здания шахты, прекрасно обходилось без штор и занавесок – их заменяли тополя, плотно сгрудившиеся за стёклами и непрестанно шевелящие зелёными щупальцами, что придавало комнате мутноватое подводное освещение. Не отрывая взгляда от экрана и поглаживая котейку, вспрыгнувшего к ней на колени, Юлька спросила: - Чаю хочешь? Я вежливо отказался. Юлька вздохнула и заковыляла в третий угол комнаты, где притулился колченогий кухонный столик, а на полочке выставилась разномастная и небогатая посуда.