Свенцицкая Элина

2Закончила филологический факультет Донецкого национального университета.Филолог-преподаватель. Пишу стихи и прозу. Автор шести книг: «Из жизни людей» (проза и стихи), «Пустынные рыбы» (стихи), «Простите меня» (проза), «Белый лекарь» (стихи), «Проза жизни» (проза), «Триада рая. Проза жизни» (проза). Стихи и проза публиковались : «Новая юность» (Москва), «Новое литературное обозрение» (Москва), «Крещатик» (Киев), «Collegium» (Киев), «Литературная Украина» (Киев), «Дикое поле» (Донецк), «Соты» (Киев), «Перевал» (Ивано-Франковск), «ШО» (Киев), и др. Лауреат І премии Фестиваля малой прозы (Москва), премии Украинской библиотеки г. Филадельфия (США), Литературной премии «Планета поэта» им. Л. Вышеславского, фестивалей «Art way» (Харьков), «Культурный герой» (Киев ) и др. Член Национального Союза писателей Украины.

Graduated from philological faculty of Donetsk National University. Phylologist, professor. Writer and poet, author of 6 books "The life of people" (prose and poems), "Desert fish" (poems), "Forgive me" (prose), "White doctor" (poems), "Prose of life" (prose), "Triada of Paradise. Prose of life" (prose). Poems and prose were published at "Novaya Unost" (Moscow), "Novoe literaturnoe obozrenie" (Moscow), "Kreshatik" (Kiev), "Collegium" (Kiev), "Literature of Ukraine" (Kiev), "Dikoe Pole" (Donetsk), "Soti" (Kiev), "Pereval" (Ivano-Frankovsk), "Sho" (Kiev) etc. Winner of 1st prise of Festival of prose, Moscow, prise of Ukrainian bibliotheque, Philadelphia, USA, Literature prise "Planet of poet" named after Leonid Visheslavskiy, festivals ArtWay, Kharkov, Cultural Hero, Kiev etc. Member of National Writers' Union of Ukraine.


Роман "Про нас"

отрывок

НАТА 

Блин… Опять накатило… С утра до вечера одно и то же, одно и то же… Бьюсь, как рыба об лед, из последней шкуры выпрыгиваю – и полная жесть.  А теперь еще и это…Нет, нет, не может быть, чтобы это было со мной,  не будет эта жизнь такой  сукой, не раздолбает меня нафиг!

Здесь нельзя оставаться, в этой страшной стране, с этими похабными людьми. Валить, валить отсюда! Где Натка? Нету, смылась, потерялась… Куда-нибудь…Да хоть куда! Давно бы уже надо. Трепаться по-английски, по-итальянски – научилась, спасибочки, хоть что-то пригодилось. А дни летят сломя голову – и буду я в Италии, приеду  к морю, к камушкам на тропинке, к маленьким крабам, бегающим боком. У меня есть Жакобо  Рокко – и фиг с ним, это лучше, чем ничего. Потому что были со мной мужики  разные – Густаво так почти миллионер, ну и Эдгар тоже классный, с юмором, повар был  крутой. Учитывая, что я на мордочку не очень – так вполне  даже кучеряво.

Но, блин, я же не какая-нибудь там соска-малолетка – написала всем своим знакомым по сексу, как меня шибануло – и, короче, все слиняли, даже адреса не оставили, попросили не иметь к ним никакого отношения. А кто ж мне доктор, спрашивается? Лечить они меня будут, что ли?  Я как раз тогда ехать собиралась,  маршрут составляла и  все свои нычки выворотила на билеты, на подарки им, ихним детям, племянникам – магнитики на холодильник, рюкзак розовый с модной кошкой, мишка зеленый, веселый такой.  Но вот – не поехала, и вот они – лежат, никому не нужные. Ну и хрен с ними, мы больше теряли.

И тогда  я написала Жакобо…Просто так, по депрессухе,  понесло меня. А он сказал, типа все нормально, приезжай, я тебя все равно люблю, я такой офигительный мэн, помогу, чем смогу. Ну, виза там, билеты – конечно, за свой счет, денег у него нет, но он поможет…морально, не материально, но без понтов. Короче, поеду, заценю… Да, я знаю,  полное фуфло – но шанс есть.  Италия – моя соломинка, там, может, все рассосется, весь  кошмар. Там же медицина лучше, там же все лучше, чем на моей голимой родине.

Ну, это последняя надежда, и я знаю, насколько плюгавая.

Каждую ночь мне снится сон. Вот я лежу, только  закемарила, и вот – что-то карабкается по лестнице, поднимется на несколько ступенек – и скатывается вниз, как каменюка. И мне страшно – с каждым разом оно, это  одоробло, поднимается все выше и выше, и вот оно уже около двери, и ломится в дверь, и дверь уже дрожит, трещит и вываливается. А я стою у двери и пытаюсь заслонить ее – но это огромное, железное, скрежещущее  вкатывается в комнату, ломая весь этот мотлох, и стоит посередине, покачиваясь, и надвигается на меня.

И я просыпаюсь, и смотрю в темноту, и – такая мне непруха. Моя первая любовь, Витек  Кураев, выходил на балкон и орал:

- Люди, вы все сволочи!

Я бы тоже так орала, а хрена ли? Никто даже не просекет, потому что не услышит. Да и на фига кому-то кого-то слышать – и так жизнь паскудная. И я бы в кого-нибудь другого влюбилась, и к другому бы ехала в Италию, если бы был этот другой. Все смылись, падлы…

Ничего, хоть кто-то есть… Правда выглядит он – обнять и плакать! Маленький, шклявенький, но с чувством собственного достоинства.  Какая у него морда лица – черная… И глаза, блин. В глазах – тоска, а под глазами – истерика. Ни  фига.  Мне не привыкать.  Косит под рыцаря на белом коне. А конь у него кабыздох называется.  Конечно, он – итальянец, а я – шмара нечесаная!  Жакобо это несчастное  – видок как у глиста, зато амбиций полные штаны.   Короче, подставилась я  – получается,   вела себя как не надо и получила. А надо было – паранджу надеть, валенки  и сверху скотчем замотаться! Достали меня эти гнилые базары.

Все равно поеду, и все будет класс.   Так должно быть, потому что так никогда не было. Чего я, блин,  с собой не делала – ни фига не менялось. Я хотела быть одна – а ко мне прикапывалась эта малышня проклятая. Чего они ко мне  прицепились? Я же никого не просила, чтобы они появлялись. Зачем они нужны? Все детство мне испаскудили, бегали за мной, йогурты мои жрали, игрушки ломали, все хотели от меня чего-то – а чего хотели? Задрали, замучили, затрахали – а ради чего?  Вот такие пирожки с дохлыми котятками…

Ну, нервы я себе еще в детстве сорвала нафиг. А потом, когда с Кураевым жила в бараке,  когда пять гривен деньгами казались, когда он буцал меня, как хотел,  – сорвала и все остальное. Давление скачет, сердце екает, и по женским делам тоже полный песец.  И сейчас уже фиг поймешь – чего я так по жизни таскалась и на людей кидалась… Да, начудила я по жизни, начудила…

Ну и вот – остались от телочки рожки да ножки. И что теперь? Плакала я, и мать плакала ,все мы плакали – а фигли? Оно же никуда не денется теперь, и вся жизнь накрылась медным тазом…

 АННА

Сегодня у меня свободный день. Совсем свободный… Что мне делать? Нет, не сидится мне дома, совсем не сидится, ни сидеть не могу, ни лежать не могу, пробовала начать уборку – не могу сосредоточиться. Вообще-то обычно я пишу. Мои  стихи иногда печатают. Мои стихи  иногда читают… По крайней мере те, кто печатает… может быть…Только никому оно не надо…

Пойду я на улицу, похожу, может, полегче станет, может, отойдет. Главное, хоть там все – как всегда. Так, как у меня никогда не будет. Это мое грязное и веселое предместье, двор длинный и тесный: с одной стороны машины сбились в кучу, с другой стороны лавочки перед подъездами, с третьей стороны –автостанция, а с четвертой  -  мусорка. Над всем этим  – белое раскаленное  небо  и  деревья пыльные, грустные.  Вот – люди идут на работу, и все у них нормально, и ни у кого из них нет того, что есть у нас. Я смотрю на лица – да, точно, ни у кого.

А куда это я? Ладно, поеду на автобусе, там видно будет. Под козырьком остановки никого нет. Только вот – старуха с желтым лицом, скрюченная, на костылях, с двумя сумками. Куда ее понесло? Сидела бы себе дома, в окошко смотрела.

А она ко мне подходит, просит сумки подержать. Конечно, подержу, бабушка, обе мы с тобой калеки… Ты – из-за костылей, я – из-за дочки. У тебя лицо желтое, у меня – серое, и у обеих в глазах – тоска.  Маршрутка  пришла, толстенькая, пыхтящая, корявая, как моя жизнь, затащила я сумки, а ей подняться парень помог. Старуха улыбнулась всем, спасибо сказала и водителя стала просить к ее остановке немного сбоку подъехать, чтобы она выйти смогла.

Поехали. Вот киоски табачный и газетный у автостанции, а потом поехали вдоль длинной и тенистой улицы. Тихое грустное солнце сквозит сквозь листву, и идут по улице люди: тети-слоники в коротких штанишках, помятые мужички, бледные детки –и вот уже очередь возле сберкассы, очередь у магазина – начинается утро.  И мелькают за окном деревья, крыши домов, заборы, собаки вдоль заборов. Только легче ничего не становится, ничего... А старуха улыбается, лепечет сухими губами:

- Ну вот, слава Богу, до лета дожили… Птички поют, солнышко греет.

И костыли стучат друг о друга.

Конечная остановка, надо выходить. Уже давно старуха та вышла, я ей сумки подала, парень – костыли, водитель сбоку подъехал, она попрощалась со всеми и заковыляла куда-то… Куда  это я приехала? Еще не жарко, можно  просто походить, подумать. Только – где это я?

Что-то знакомое…Ну да, только давно я здесь не была…Здесь я жила с  первым мужем, от которого я родила Натку. Да, точно…Вот по этой улице я шла  в универ, а вот с этой остановки я туда ехала. По этой улице я шла ранним утром, грустным утром, шла и казалась себе самой несчастной в этом мире. И стихи про себя читала: «Выхожу один я на дорогу, прислонясь к дурному косяку». Как-то прочитала при Натке, а она: «Это кто накосячил?». Но это была моя жизнь – угольная пыль с ближайшей шахты, которой был пропитан воздух, пустая и пологая дорога, маленькие домики вдоль нее, таинственные огоньки по вечерам и звуки музыки – брыкливой, дерганной, расхристанной. А дорога вела к троллейбусной остановке, и длинный восьмой троллейбус шел вдоль кустов сирени, по лужам от поливальной машины, вдоль серых хрущоб.

 Я казалась себе несчастной, но не знала, что такое несчастье, совсем не знала… Вот и дом, где мы жили, куда я входила, как приговоренная к смерти, где я ждала писем не помню от кого, но писем так и не было, никогда не было.  Вот и наш подъезд, кажется, третий… А на четвертом этаже была наша квартира. Посижу здесь, у подъезда. Наташа, доченька моя, вот так же я сидела, когда я была беременна тобой. И ходила вот по этой дороге, вдоль этих домов, и ты была у меня в животе, вертелась там, жила своей жизнью. А я… О чем я тогда думала? Не помню… Но вот сейчас, сейчас, единственное мое желание – вернуть тебя туда, в мой живот, и пускай ты будешь там, и пускай ничего тебя не коснется, ни один ужас этой жизни. Да, давай ты теперь будешь в моем животе, и я и покажу тебе те места, где ты будешь жить, а жить ты будешь хорошо, и потом окажется как-нибудь так, что с тобой ничего не случится.

Посмотри, доченька, на это небо – оно было здесь таким же белым и тогда, когда не было тебя, оно будет здесь и тогда, когда тебя не будет… Господи, что я говорю, до чего доводят поэтические штампы. Убивать таких поэтесс надо без суда и следствия! Но ты – ты будешь, ты должна жить, и только так. И если ты сейчас просто вернулась в мой живот – это для того, чтобы ничего не случилось с тобой, чтобы то страшное, что наложило лапу на нашу жизнь - не увидело тебя и ушло. И пока ты в моем животе – я верю, верю, так будет… Вот смотри, доченька, на эту жизнь… Тебе же хорошо в моем животе? Вот, доченька, это наш дом, несколько лет мы будем тут. И эти все деревья  видели тебя, лежащую в бардовой коляске, когда мы с тобой ходили в магазин, когда мы гуляли.

Вот – твой мир, доченька, ты посмотри на него из моего живота.  Мир был добрым, доченька, потом он уже не был таким добрым. Может, если ты подышишь этим воздухом, если ты посмотришь вокруг, на эти деревья, пыльные и грустные – наши деревья, на эту дорогу, уходящую вверх, - нашу дорогу, на эти кирпичные, глухие, но все равно наши дома – может быть, то страшное, что кажется неотменимым, отменится, уйдет куда-нибудь, - и все станет по-прежнему. Да, будем орать друг на друга, да часами молчать, да, иметь друг к другу кучу претензий – пусть так и будет, ничего.  Да, это полная безнадега, но все-таки я надеюсь…

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (4 голосов, средний бал: 4,00 из 5)

Загрузка...