Сапрыкина Татьяна

IMG_1298Закончила УрГу (журналистика, реклама). Имею публикации в журналах. Работаю исполнительным директором литературного проекта www.belmamont.ru

____________________________________________________________

Слезы вещей. (отрывок)

В доме на удивление прохладно. Но это не свежесть, а какой-то вечно длящийся замогильный выдох, лишенный своего животворящего близнеца – вдоха. Она одна среди обломков. Корабль разбился, шлюпки уплыли. Окружающие вещи будто бы поворачивают к ней свои менторские, безглазые лица и смотрят – с мертвенной незаинтересованностью обреченных на бессмертие и одновременно забвение. Зачем они пришли сюда, эти бестолковые дети, не знающие, что такое старость? Зачем потревожили само время?

Не дай бог еще откроют бутылку, вытащат пробковую затычку, и рискнут отопить древнего вина.

Дубльдур молчит, может какой-нибудь призрак услужливо треснул его пыльным мешком по загривку? Сверху не доносится ни звука – только глухое мерное тиканье. Тина оглядывается, кусая губу, – куда, назад или вперед? И с удвоенной силой карабкается к лестнице. Взбирается на нее, запыхавшись, помогая себе руками. Сверху единственная комната первого этажа похожа на переполненный склад позабытых вещей. Комиссионка в шоке.

Ситуация наверху совершенно мрачная. Одно из окон наглухо занавешено плотными шторами, цвет которых невозможно идентифицировать. Другое, с противоположной стороны, покрыто серым налетом грязи, впрочем, как и те, другие, внизу. Потолок – заостренная крыша, досчатые ладошки домиком. Здесь свалены стулья, кресла и всякая мелочь – щербатая посуда, облезлые вешалки, тяжелые утюги, доски, сундуки, коврики. Плюшевый мишка без ноги, в замысловатой позе замерший миллион лет назад, совершенно не удивлен их визиту, так как очевидно, не верит, что все это происходит на его глазах на самом деле – двое подростков забрались в его пыльный, затхлый мирок, чтобы позабавиться.

Дубльдур со счастливой растерянностью во взгляде бережно оглаживает указательным пальцем лакированный потрескавшийся корпус старых ходиков.

Even thought we cant afford, - напевает он, словно в трансе поворачивая к ней голову, - sky is over.

Окно

Тина чувствует, что ей трудно дышать. Он же, наоборот, кажется, счастлив быть здесь, впрочем, как, например, и повсюду снаружи – исследуя болото, лес, поле, покрытое диким травяным одеялом с примесью мелко-цветущих вкраплений – желтых, фиолетовых и белых заплаток.

Чтобы поскорее разрушить этот сумрак, полумир-полусон, этот незваный спайдервик, наваждение, она пробирается между склянками, пустыми трехлитровыми банками, плетеными сумками с встопорщенными кистями, полотенцами, грудами вонючих книг, старых журналов, мимо керосиновой лампы, чемодана с оборванной ручкой, саквояжа, рулонов ткани, свернутых одеял, переводит дух возле дивана, его обшарпанные подушки покрыты вышедшими на пенсию дряхлыми салфеточками, группа сбившихся с пути фарфоровых слоников валяется вповалку, растопырив ноги, у медного кофейника на крышке отбита шишечка, поднос с обшарпанными розами, возможно, все еще ждет, что на нем подадут фарфор. Но условно белая чашка перевернута попой вверх, супница обернута порванной газетой с траурным портретом, ложки, связанные бечевкой, покрыты патиной, засохшая хризантема рассыпается от прикосновения.

Тина добирается до шторины, дергает ее изо всех сил вбок, рывком, чихает, плюется. Скорей бы свежий воздух!

Дубльдур смеется радостно – вид ехидной, несносной, вздорной сводной сестренки – грязной, жалкой, с поцарапанной коленкой, растрепанными волосами цвета киношного попкорна, с порванной лямкой на майке – ему явно очень нравится. Вот что тебе по душе, придурок, мое голое плечо? Больная коленка? Беспомощность моя? Злость?

Этот запах наверху - еще более затхлый и невыносимый – ему по душе. Будто само утекшее время стоит у них за спиной, угрюмое, нежилое, и дышит в уши, надеясь, что они не справятся с тем, что им открылось – сбегут, сдадутся.

Освобожденное от шторы окно еще сильнее затянуто серой пеленой, за ним ничего не видно, хоть води пальцами по стеклу, хоть нет. Старые, потрескавшиеся рамы уже почти забыли о том, что и они когда-то были в девках, что и их красили, охаживали щетками. Слева в углу, внизу, стекло треснуто словно бы от попадания мелкого камешка – или от натуги – будто спертый воздух пытался выбраться наружу. Тина дергает раму, ругается, психует.

Дубльдур, сжалившись, приходит ей на выручку. Вдвоем они кое-как распахивают створки, отворачиваясь, потому что пыль, древесная труха, клочья краски, известки, сухих паучьих трупов или еще чего-то, о чем вовсе не хочется думать, летят в лицо, безжалостно слепят и набиваются в нос.

Они смотрят друг на друга. Тина в бешенстве, исступленно пытаясь отряхиваться. Дубльдур глупо улыбаясь. Он похож на блаженного, обретшего покой. Сейчас им, да и этому дому явно тоже, очень нужны тепло, солнце, свет. Впусти маму Веру в свою душу (с газонокосилкой, тряпкой и прочим хозяйством), и душа твоя преобразится.

Из окна на них опасливо косится шерстистое небо, напоминающее плохо простиранную простынь в сиротском приюте. Небо робко трется о створку окна, словно заблудившаяся кошка, требующая впустить ее (а потом снова выпустить).

Явно нелетняя прохлада освежает, обволакивает, сбивает с толку. Дубльдур и Тина удивленно хватаются за основание рамы обеими руками, точно боятся, что их унесет, затопит нездешним. Из окна видны сумеречные, далекие, неявные холмы, депрессивно-поэтично подернутые туманной дымкой, редкие островки кучерявых основательных деревцев, внизу у дома скурпулезно подстриженная полукруглая живая изгородь с запертой калиткой. Уходящие за горизонт незнакомые просторы дышат ласковым предательством и простудной свежестью предрассветного раннего утра. Едва светает.

- Этаж шестой, не меньше, - выдыхает Дубльдур.

Он сейчас будто потерянный среди людей, гениальный, непонятый ребенок, увидевший корабль пришельцев, с кем он наконец, сможет обсудить нюансы пространственно-временных изломов.

Тина, будто собака, получившая незнакомую команду, резко и нервно высовывается подальше из окна – ровная, добротная каменная кладка, серые стены громадного, массивного особняка на все четыре стороны, по бокам тут и там – совершенно другой формы окна – сводчатые, в кованной вязи переплетов. Под окном – ухоженный, стриженный травяной газон ровного темно-милитаристского цвета.

Губы у Тины вздрагивают, будто она наглоталась ядовитой шипучки. Она моргает, судорожно крутит головой, ловит ртом этот нежданный, неместный, леденящий воздух. Зажмуривается. Отворачивается. Картина, всунутая между коробок из-под микроволновки, таращится на нее вопросительно серо-буро-зелеными пятнами пейзажа. Пыльное овальное зеркало в потрескавшейся резной деревянной раме, заваленной на бок, наискосок отражает девичье: побледневшее, испуганное лицо с отсветом сгинувшего румянца, тонкую шею, ассиметричную стрижку-каре, мелированные пряди (одна синяя), цепочку с кулончиком в виде камешка-звездочки на груди.

Все это, отчетливо понимает она, здесь, теперь, больше не имеет никакого смысла.

- Что это, что? – дрожит Тина.

- Не знаю, - совершенно счастливо улыбается братец и закрывает глаза. – Тссс…

Он поднимает руку.

Где-то далеко-далеко - слышно, как разгоняется, набирает силу какая-то другая реальность - начинает истово, усердно, долго куковать кукушка.

- Дети! Обед! – кричит мама Вера.

Тина жует так медленно, как только может. Гречневая каша с маслом – блюдо, располагающее к раздумьям, так, выходит? О, ну, тут думай-не думай, легче не становится.

- Там, мам, настоящая свалка, - радостно сообщает Дубльдур с набитым ртом.

Его руки так и шныряют по импровизированному столу – хватают кусок хлеба, крошат его, бросают обратно, переставляют тарелки, теребят крышку кастрюли.

Мама Вера вздыхает, потому что понимает - кроме нее, разбирать захламленную дачу некому. Надо настроиться. Придется таскать, двигать, носить, вытряхивать в одиночку, а самое сложное - решать, что оставить, а что выкинуть, сжечь, закопать.

К ним эти вещи никакого отношения не имеют, может, оттого выполнить такую тяжкую, громоздкую, но необходимую работу будет полегче?

Мама Вера оглядывается. От детей помощи мало. Девочка пол помыла кое-как, и убрано в кухне далеко не идеально. Им наверняка скучно здесь, да что делать. Можно в лес отправить – какая-нибудь ягода там наверняка уже есть? Или нет? Клещи, - вдруг вспоминает мама Вера и вздрагивает. Да и заблудятся еще.

«А ты пошли мне смайлик на мой серебристый телефон!»

Тина хватается за свой смартфон неистово, будто там, на экране, она увидит спасительное сообщение – забудь, ничего не было, приснилось.

«Иду на массаж», - издевается Лиля.

- Что ж, сколько ему лет, дому-то, - вслух принимается рассуждать мама Вера, пока тянется к чайнику. – Чудо, что стоит до сих пор.

Они сидят прямо на полу в кухне, перед расстеленной скатертью, с мисками или чашками в руках. В обесшторенные окна, оттого кажущиеся какими-то беспомощными, бьется послеполуденное солнце – по правде сказать, уже гораздо более милосердное. Мама Вера прикидывает, сколько ей еще косить. Лет десять, не меньше.

- Это ведь, строго говоря, вовсе не нашей семьи наследство. Да, думаю, бабы Нюриным детям или внукам такое сокровище как этот участок не особенно нужно.

Мама Вера молчит, будто раздумывая, правда ли это, уверена ли она сама в том, что сказала?

- Судя по тому, в каком все тут состоянии. Этой даче, наверное, лет 50, не меньше. Сруб деревянный, добротный, хотя и древний, долго прожить может, а вот крыша негодная.

Дубьдур вытирает рот тыльной стороной ладони.

Манеры! – мысленно ужасается Тина, опуская глаза. И вдруг ее осеняет. А интересно, как она будет мыться сегодня вечером? Где? Эй! Люди! Спасите! Она без душа не может!

- Ошибаешься, мам! Ей тыща лет. Тут еще колдуны собирались на шабаш. Потом Чапаев с Петькой и Анкой. Ха-ха-ха.

Дурак. Ну, не дурак ли?

Он тянется куда-то ей за спину и предъявляет маме Вере ту самую фотографию в рамке за треснутым стеклом.

- О, - говорит она удивленно. – В доме нашел?

Из-за трещин плоховато видны детали. Но вполне можно разобрать, что на пожелтевшем снимке молодая приветливая женщина, естественно, в старомодном наряде, стоит, улыбаясь, за спиной девочки с бантиками, в белом кружевном платье, сидящей на стуле.

Эти двое - будто какие-то наряженные ископаемые куклы.

- Больше похоже на картинку, чем на фото, - замечает Тина.

- Иногда такие фотки раскрашивали поверх, - умничает братец. – Чистый глянец.

Есть что-то ненатуральное, ненастоящее в этой старине, как будто сейчас невозможно в точности сказать – были ли все эти люди, любили ли они, смеялись, дали ли новые жизни? Или это только придуманный сюжет на открытке?

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (7 голосов, средний бал: 3,14 из 5)

Загрузка...