Роман Всеволодов

Роман Всеволодовчлен союза писателей России член союза писателей Санкт-Петербурга член международной писательской организации "Светоч" член мастерской драматургов при Спб. отделении Союза театральных деятелей руководитель секции прозы литературного объединения "Молодой Петербург" при Спб. отделении союза писателей России автор 14 книг


Роман "Живые мишени"

синопсис

РОМАН «ЖИВЫЕ МИШЕНИ» рассказывает о гибели последнего русского царя Николая Второго и его дочерей. На основе новых архивных данных автор рассказывает новую версию событий, значительно отличающуюся от общепринятой.

отрывок

Глава пятнадцатая

Как кардиограмма графически запечатлевает биение сердца, так и лихорадочное кружение поезда с плененной царской четой по сибирским железнодорожным магистралям стало зримой летописью душевных мучений комиссара Яковлева. Все дело было в Марии, ее невыносимо волнующей улыбке, каком-то, совершенно особенном, солнечном взгляде, пленительно вздымавшейся груди, звонком голосе…Перемены, начавшие происходить с комиссаром, стали заметны всем. Сильный, решительный, непреклонный, ни с кем не церемонившийся, он вдруг стал молчаливым, нервным, суетливым, и, главное, - его обращение с арестованным царем совершенно изменилось. Говоря с ним, Яковлев уже брал руку под козырек, а один раз, при всех, назвал его: «Ваше высочество». Был предупредителен и с царской супругой, которую еще совсем недавно сам же резко, грубо одернул, - когда она хотела выбрать лошадей по своему вкусу. Теперь же, когда Александра Федоровна, при подъезде к Тоболу, увидев, что местами вода пошла уже поверх льда, сказала, что боится, тут же распорядился доставить из ближайшего села доски, чтобы по ним перейти реку. С самой же Марией общался совсем мало. Бесстрашный воин, прошедший через горнило войн, терактов, тюрем, теперь робел при одном лишь взгляде царской дочери.

Пришествие Любви обращает всю прожитую до того жизнь человека, - в бесформенную глину, из которой новое чувство создает совсем другой мир.

Впоследствии всевозможные историки будут строить догадки о «миссии комиссара Яковлева», объявляя его то германским шпионом, то тайным монархистом, то изощренным соучастником подготовки всей царской семьи к ритуальному убийству, и станут суетливо искать объяснения нервного мельтешения возглавляемого им поезда, - то в указаниях Германского генштаба, замыслившего заполучить свергнутого царя, то в давнем служении монархии и ведении двойной игры, то в запутывании следов по указанию каббалиста Якова Свердлова, вздумавшего совершить, втайне от Советского правительства, сатанинскую мессу. И никто не напишет о тех днях беспокойства Любви, о мучениях сердца бравого комиссара, о нараставшем безумии чувств и мучительных поисках выхода из нежданной ловушки, в которую обратилась его собственная душа. Иллюзий он не строил. Знал, что куда бы ни прибыл поезд, его миссия на этом кончится, он сдаст полномочия, и больше не увидит Марии. Они вместе – пока едет этот поезд. И уже каждой проживаемой минуте эхом вслед звенели нервы. Равнодушный к разрыву снарядов и свисту пуль, комиссар волновался при каждом случайном взгляде Маши, и каждое произнесенное ею слово тут же набрасывало покрывало робости на птицу сердца, бьющуюся в его груди. Он клял себя за эту глупую, невесть откуда взявшуюся в нем, стеснительность, клял – и не мог сказать ей в ответ – ни слова. С отцом ее он чувствовал себя гораздо увереннее. Настолько, что решился честно поговорить с ним. Перед важным разговором по распоряжению Яковлева был устроен в салон- вагоне специальный обед, - Александра Федоровна прийти отказалась. Во время обеда Яковлев попросил Николая Александровича о беседе наедине. Тот согласился.

- Я…я теперь не враг вам, - сказал комиссар, когда они уже были одни. Обычно двери в купе были постоянно открыты, и караульные строго блюли своих узников. На этот раз Яковлев приказал их закрыть.

- Теперь? – сразу вычленил низложенный государь ключевое слово.

- Да, именно теперь. Еще совсем недавно, разговора, подобного нашему, невозможно было бы представить. Ваше высочество, скажите мне, что вы ждете?- Я? – невесело усмехнулся Николай Александрович, - в данный момент я лишь жду приезда к месту назначения. О котором вы, кстати, говоря, так и не соблаговолили меня уведомить.

- Вот! – воскликнул Яковлев, и тут же покосился на дверь, опасаясь, что восклицание его вышло слишком громким, - место назначения , - он понизил голос, вдруг там уже кто-нибудь прислушивается у двери, - место назначения….оно…оно… в данный момент не определено. И зависит от …от , - тут комиссар замялся, вообще, ему этот разговор представлялся куда более легким, - по правде сказать, я и сам не знаю, где мы можем оказаться. Сейчас, когда я спрашивал Вас о том, где мы можем оказаться, на какое наказание Вы рассчитываете?

- Наказание? – с отвращением повторил Николай это случайно вырвавшееся у Яковлева, слово, - мне казалось, что я и так достаточно наказан. Но если меня хотят демонстративно судить, что ж, я готов и к этому. Больше, чем я сам себя теперь сужу, меня никто уже не осудит.

- Но.., - комиссар терялся все больше, - вы ведь, прошу прощения, отдаете себе отчет в том, что ничего хорошего Вас не ждет?

– Мне почему-то кажется, - еще горче усмехнулся свергнутый император, - что никого уже ничего хорошего не ждет. Только я к этому готов, а другие – нет.

- Готовы?! – забыв осторожность, громко воскликнул Яковлев, - к чему вы готовы?! Простите, но мне все-таки кажется, что Вы не вполне отдаете себе отчет… Вы…вы…сейчас живы по счастливой случайности. Там, откуда мы выехали, было большое количество желающих вас убить, да, да, и не только вас, а, быть может, всю Вашу семью. Вас считают опаснейшим знаменем контрреволюции. И сейчас, прошу еще раз меня простить за эти слова, Вас легче убить, чем охранять. Мы победили совсем недавно, и эта победа еще очень хрупка. У нас мало людей, оружия, всего мало. Поэтому Вас не ждет ничего хорошего. Я знаю, что просто могу Вас не довезти. Мне недвусмысленно угрожали, напрямую предупреждали, чтобы я и в дороге к поезду близко от Вас не находился, - «мало ли что»… А «мало ли что» - это траектория пули или сила взрывного удара. И буду уж совсем откровенен с Вами…еще недавно мне было мало дела до Вашей судьбы. Но не теперь.

- Почему? Почему «теперь»? – не понимал Николай.

- Потому..потому что Вы – отец Вашей дочери. Марии.

- И…что? Постойте. Постойте, я, признаться, заметил некоторые странные взгляды с вашей стороны, направленные в ее сторону, но мне показалось, что это вызвано опасениями вашими, как конвоира…подождите, но не хотите же вы сказать, что…питаете какие-то чувства к моей дочери?!

- Да. Сильные чувства.

- Но она еще совсем юная девушка.

- Поверьте, мне непривычно оказываться в такой ситуации. И весь этот разговор для меня крайне неловок. И прошу Вас, не подумайте дурного. Я ничего не жду и тем более не требую, просто мне вдруг оказалось не все равно, что будет со всеми вами. И я думаю, что мы сможем вырваться. Я уже дал телеграммы в центр. Это должно помочь. Мы прорвёмся на Урал, в горы, я оттуда родом, очень хорошо знаю места. Через горы можно будет уйти от любого преследования.

Мне нужно только одно – знать, что со временем я могу надеяться на какую-либо благосклонность со стороны Вашей дочери.

- Какую-либо? – поперхнулся услышанным словом, Николай, - простите…простите, мне надо посоветоваться с супругой.

- Да, да, конечно. Я Вас не тороплю. Хотя времени у нас крайне мало. Его практически нет. Поэтому мне хотелось бы получить ответ как можно скорее, Ваше высочество, - и, выходя из купе, комиссар взял руку под козырек.

Понимая, что в спасении узников – главное чтобы о всем происходящем в душе Яковлева не узнало его прямое начальство, комиссар дал телеграмму Свердлову в Москву – «маршрут хочу изменить по следующим чрезвычайно важным обстоятельствам. Из Екатеринбурга в Тобольск до меня прибыли специальные люди для уничтожения багажа. «Отряд особого назначения» дал отпор. Едва не дошло до кровопролития. Когда я приехал, екатеринбуржцы дали мне намек, что багаж довозить до места не надо. У меня они также встретили отпор. Они просили меня, чтобы я не сел рядом с багажом. Это было прямым предупреждением, что меня тоже могут уничтожить».

Длинная, в несколько тысяч слов, телеграмма, заканчивалась настойчивым советом – везти «багаж» (то есть царскую семью) – «в Симский горный округ, где в горах есть хорошие места, или я отправлюсь в Екатеринбург. Теперь за вами слово, - сначала Яковлев закончил телеграмму именно этой фразой, но потом, боясь возможности неудобного для него решения, зачеркнул эти слова, написав совсем другое: «И за последствия я не ручаюсь. Если багаж попадет в руки, то он будет уничтожен. Раз они шли на то, что если придется – погубить меня и мой отряд, то, конечно, результат будет один».

Когда Свердлов высказал сомнение, то на следующей станции Яковлев отправил еще одну телеграмму - с предложением ехать через Омск, уверяя, что это наиболее безопасный путь на Москву. Свердлов дал добро, и у Яковлева теперь был карт-бланш. Омск же был выбран Яковлевым только по одной причине - сейчас ему, как никогда, нужен был человек, которому можно довериться. А председателем Омского Совета был Владимир Косарев, - ближайший друг Яковлева, с которым они еще учились вместе в партийной школе на Капри у Максима Горького.

Только с ближайшим другом Яковлев мог поговорить о том, что стряслось с его сердцем. Но заручение поддержкой Свердлова не спасло от стремления уральских большевиков получить в свое распоряжение царскую семью, - поэтому комиссар прибегнул к масштабной конспирации, - он придумал «пустить свой поезд с соблюдением всех правил в сторону Екатеринбурга, а на второй станции от Тюмени прицепить новый паровоз, и затем без остановки, с потушенными огнями, быстро отправить поезд обратно в Тюмень в сторону Омска». Практически никто из пассажиров поезда не знал, что едет в Омск. Споры с его решением комиссару были ни к чему, поэтому он поставил всех перед свершившимся фактом, сославшись на распоряжение из Москвы.

Поезд, меж тем, приближался к Омску. Но стук колес заглушало комиссару Яковлеву биение собственного сердца.

Появилась и новая забота – Мария слишком много разговаривала, шутила, улыбалась с конвойными, избегая при этом его, Яковлева. Легкость ее улыбки исчезала при приближении комиссара, каждый раз он вздрагивал, когда она выходила из купе, и с ужасом видел, как она направляется «поболтать» с кем-нибудь из конвойных. Он терялся, мигом весь стушёвывался, отворачивался, чувствуя себя донельзя униженным очередной улыбкой, адресованной кому-то другому. А в Москву уже была отправлена телеграмма от обманутого Яковлевым Уралсовета – «тов. Ленину и Свердлову. Ваш комиссар Яковлев привез Романова в Тюмень, посадил его на поезд, направился в Екатеринбург. Отъехав один перегон, изменил направление. Поехал обратно. Теперь поезд с Николаем находится около Омска. С какой целью это сделано – нам неизвестно. Мы считаем такой поступок изменческим. Согласно принятому Облсоветом и областным Комитетом партии решению, сейчас отдано распоряжение во что бы то ни стало арестовать и доставить его вместе с Николаем в Екатеринбург». Срочно созванный президиум исполкома Уралсовета отправил телеграфный призыв – «всем, всем, - арестовать Яковлева, объявленного изменником».

Летят телеграммы со словом «изменник», скачут конные отряды на узловые станции, - застать своенравный поезд, готовятся пулеметы, выкатываются пушки…все теснее сжимается кольцо. Невесело смотрит через окно комиссар Яковлев на проносящиеся мимо дома, деревья, людей, и слышит он звонкий смех Марии, смех, который опять отдается кому-то другому.

Следующая станция – Любинская. «Люби, люби…», - стучат в голове первые буквы названия станции. И еще думается о том, что прежний друг может и не стать надежной опорой. Это понятно, будь на его месте сам Яковлев, и явись ему раньше кто с подобными объяснениями, взашей бы прогнал. Дружба дружбой, а кто знает, может, едва остановится вагон, тут же и налетят арестовывать. Нет, нужен разговор, личный разговор с Владимиром, этот разговор все решит, только пока разговор этот длиться будет, Мария должна быть в безопасности. И тогда Яковлев решает на станции (той самой станции – Любинская), оставив под охраной поезд с Марией и ее родителями, отцепить паровоз, и на нем, одному, поехать в Омск. Что бы ни случилось, там, на станции лучше пусть он будет один. Подъезжая, видит, что станция заросла пулеметами, словно травой. Кажется, что сейчас воздух зальется адской трелью. Радуется, что Маша – не с ним. Наконец видит знакомое лицо друга. Тревога отступает. Но заветный разговор заканчивается плохо.

- Друг, - невесело хлопает его в своем кабинете по плечу, Косарев, - у меня приказ. Я и так делаю для тебя слишком много. Свою голову чуть ли не на плаху кладу. Ради тебя только. Ни для кого другого не стал бы. Я должен тебя, вот прямо сейчас, арестовать. Это было бы по всем правилам. Я тебя отпускаю. Но с одним только условием - клятву мне даешь, что одумаешься, и, повернув обратно, доставишь поезд куда следует. У тебя все равно выхода нет. Я тебе проходу не дам. Все, что могу, - это только арестовать. Через Куломзино тоже не прорвешься. Вообщем, что сейчас говорю, навеки забуду, в памяти, как на кладбище, закопаю. А ты повинишься, свои телеграммы, что в Москву отправлял, предъявишь, выкрутишься…

Тысячу раз уже пожалел комиссар Яковлев, что на этот разговор решился. Ведь ни одному человеку больше бы на свете такое бы не доверил. Самое неловкое мгновение при рукопожатии, когда давно не видел друга, и еще не знаешь, что дружба ваша кончилась, - ты хочешь на прощание удержать его руку в своей подольше, а он уже спешит высвободиться, уйти, суетливо разгибая пальцы.

На обратном пути танцевали по сосудам головного мозга слова прежнего друга: «ну, брат, ты и учудил. До романтики ли в наше время! Понравилась баба – так запрись с ней в купе, и всех делов, что она, не баба что ли, если царских кровей!».

И все-таки, возвращаясь, еще думал – спасать узников, обороняться, отстреливаться, только бы Мария хоть раз улыбнулась ему, заговорила с ним ласково, а уж он обязательно что-то придумает, найдет какой-нибудь выход. Вернувшись, вошел в купе к императору и его супруге – объяснить, что ситуация почти безвыходная, и вместе решить что делать дальше. Но сказать ничего не успел. Александра Федоровна подошла совсем близко к его лицу, и взгляд ее был как тяжелая пощечина.

- Ничтожный человек, - прошипела она, - дрянь. Мне его высочество рассказали о ваших жалких поползновениях. Вы что возомнили о себе?! Я вас спрашиваю. Думаете, вам такая власть дана, что полностью свое место забыть можно?! Да руки нашей дочери короли и принцы добивались, а вы…вы….вы…вы просто слизняк! - во время этой истеричной отповеди Яковлев боролся с сильнейшим искушением ударить наотмашь стоявшую перед ним женщину, а Николай Александрович сжимался при каждом слове, втягивая голову в плечи, как будто это были не слова, а летевшие в него осколки разбиваемой в гневе посуды.

Яковлев, не говоря ни слова, вышел из купе. У окна Мария опять весело болтала с караульным, шутила с ним, улыбалась ему, на мгновение она поймала взгляд комиссара, и он почему-то только теперь наконец отчетливо осознал – что именно все время видел в ее глазах, и не мог до конца понять. Презрение. Да она же презирает его! Значит, она давно уже поняла, что он чувствует к ней, просто ей плевать. Конечно, она – царских кровей, но…почему она так кокетничает с караульными, самый захудалый солдат милей ей, чем он, комиссар?!

- К черту, к черту, к черту всех их! - зло повторял Яковлев, решивший уже в точности выполнить то, чего так добивался Уралсовет. Хотелось поскорее сбыть с рук всю эту семейку, отделаться от нее, от надоевшего чувства, с которым еще недавно не было сил бороться. Потом, будучи в Москве, Яковлев прислал в Тобольск раздражённую телеграмму, сухой текст которой все-таки выдавал его чувства: «Собирайте отряд. Уезжайте. Полномочия я сдал. За последствия я не отвечаю. Яковлев».

Однако, узнав впоследствии о расстреле всей царской семьи, он будет каждую ночь видеть в снах своих Марию, ее голос станет разрывать его сон на части, ее улыбка – обволакивать его собственное лицо, словно саваном, и еще он примется болезненно представлять, что перед казнью над ней грубо и зло надругались. Спасаясь от гибельных для сердца и разума, кошмаров, он решит перейти линию обороны и воевать с большевиками, причем сразу – и маузером, и пером. Он станет писать воззвания «солдатам Красной Армии», где объявит, что «советская власть все разрушает на своем пути, губит страну своими опытами. Идет ужасная гражданская бойня – жизнь человеческая не ценится ни во что и не осталось на Руси ни одного свободного гражданина, который был бы уверен в завтрашнем дне. Еще когда я был на Советской территории, мне, безусловно, хотелось кликнуть клич среди вас, красноармейцы: «довольно крови, напрасной крови, бессмысленной нам, борьба напрасна, бесполезна. Высшая награда социализма – расстрел».

А потом он встретит девушку, удивительно похожую на Марию, воспримет это как Дар Божий, только и она станет скоро также улыбаться другим, а не ему, а потом и вовсе окажется в чужой постели.

- Сука! Сука! Сука! – будет он выпускать из маузера пули вслед каждому слову, но пощадит, не убьет. Зато придут другие сны – о том, как Мария, та, первая Мария, развратно отдается всем подряд, и что ее не казнят большевики, а убивает один из бесчисленных любовников. Эти мерзкие сны будут покрывать противной слизью его мозг. И, вновь спасаясь от жути навязчивых кошмаров, он перейдет обратно, - к большевикам, где вскоре окажется в тюрьме, гол, как сокол. Единственное, что есть у голого человека – прошлое, его не отберешь ни при каких обысках. Яковлев примется торговать прошлым, всячески подчеркивая важность своей давней миссии. За ударный труд освобожденный из тюрьмы, былой бравый комиссар станет даже разыскивать некоторых участников злосчастного пути по сибирским железнодорожным магистралям. Такое излишнее рвение не придется по нраву И. В. Сталину, и Яковлев будет приговорен к смертной казни.

Рыдающая при известии о смерти мужа, жена Леля так никогда и не узнает, что в последние мгновения своей жизни, он думал совсем не о ней.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (4 голосов, средний бал: 5,00 из 5)

Загрузка...