Райц Дмитрий

OLYMPUS DIGITAL CAMERAРайц Дмитрий Владимирович родился в 1990 г. в Новосибирске. Окончил Сибирский государственный университет телекоммуникаций и информатики. Публикации в изданиях «Сибирские огни», «Литературная газета». Живет в Новосибирске, работает инженером.


Рассказ "Век"

Посвящается Ивану Константиновичу Поднебесному

Коротко стриженный, с навсегда застрявшими средь морщин пятнами бурого загара Матвей Данилович походил на бурятского идола. Если бы не кустистые брови, то узкие глаза стало бы трудно отыскать между великовозрастными бороздами на его лице. Праздничная рубашка была аккуратно заправлена в поношенные спортивные штаны. Пожилому имениннику во главе праздничного стола оставались считанные годы до завершения первого века жизни. Столетие порядком измотало старика, можно было подумать, что ему надоело пребывать на этой земле, он говорил медленно и неразборчиво, как человек, мечтающий поскорей улечься в постель и забыться сном:

— Кажипусьводкинальет, — сказал он дочери. К ней после смерти жены его переселили.

Внук сорока лет, посмеиваясь, исполнил просьбу, после подлил в рюмку себе и встал для произнесения тоста. Без него весь праздничный вечер погрузился бы в молчание, поэтому он был вынужден исполнять роль тамады. Молчание за столом шло врозь с его представлениями о хорошей семье.

— Словарь Даля определяет юбилей как, — он достал шпаргалку и зачитал, — празднество по поводу протекшего пятидесятилетия, столетия, тысячелетия…

— Скажи громче, — перебила дочь, устало пожала плечами и кивнула в сторону виновника семейного торжества — слух Матвея Даниловича поколебала стальная поступь двадцатого века.

— Так вот, дед, — вскрикивая, продолжил внук, — первый рубеж давно и успешно преодолен, через второй вот-вот так же по-царски перемахнешь. Остается третий. Да и он для тебя — раз плюнуть. Чтобы тысячелетие тоже осталось позади! — завершил он поздравление и потянул рюмку к деду. Тот безразлично глядел на рябь водки в своей стопке.

— Семяврукавце … Непрусски, ё, — глухо прошептал старик.

Непротокольное бездействие затянулось, пока тостующий сам не коснулся стеклом стекла. Выпили и приступили к еде. Перед Матвеем Даниловичем поставили тарелку с праздничным яством:

— Паста карбонара, — громко объявила сноха.

— Пусьхлебадас, — вновь попросил именинник через дочь.

Внук достал сперва корочку себе и поднес блюдо с хлебом деду.

— Вкусно, Матвей Данилович? — спросила сноха.

— Скажи, вкусно? — погромче повторила дочь. Не любовь (после долгого совместного проживания ничего не делается от любви) и не один неоспоримый долг вынуждали ее заботиться об отце. Присутствовало и скрытое желание подобным обращением с родителем подавать пример собственным детям и заслужить с наступлением дряхлости уход и себе. В силу возраста она понимала всю муку и ужас такого медленного умирания, которое без заботы хуже смерти; ее пугали схожие перспективы.

— Ничегомакароши… Пусьещеводкинальет.

Послушный внук наполнил рюмку старику и немного обновил свою, не замечая насмешливо-высокомерных взглядов супруги — ей все еще казалось нелепым есть макароны с хлебом; для внука же то было естественной детской привычкой.

На колени к Матвею Даниловичу не вскочил, а взгромоздился черный мохнатый кот с седой мордой.

— Тихонкотофеичмаленькигосподин, — кот Тихон, которого язык не поворачивался назвать Тишкой, по кошачьим годам был не моложе именинника. — Висегоднякаколадушек.

— Тишка, Тишка, кис-кис-кис. — внук поманил кота, но тот продолжал смотреть перед собой. — Мама, купили алтайского меду, сегодня забыл, но на следующей неделе вам с дедом завезу.

— Удедупасекбыла, — вклинил реплику Матвей Данилович.

— Пасека была у вашего деда? — переспросила сноха.

Пожилой именинник кивнул (или вздохнул), а его дочь тем временем пояснила:

— Прадед приучал папу с детства есть ложку меда натощак, в этом секрет его долголетия. Впрочем, он еще не курил никогда.

— Тепертомедбадягаютсахаромиэтоводой… Пчелажалядруганадопилоксыпатули… Пчелыточистяопилокжалитонехотя… — Матвей Данилович оживился и шептал с передышками после всякого предложения и жутко неразборчиво, как оракул, прозревающий прошлое. — Семявсявокругдедаонводержал… Дядиснимсемямидетямидружножили… Померазвалиловсебатюколчакувел…

— Матвей Данилович говорил о пчелах, кажется? — спросила сноха свою свекровь.

— Иногда пчелы развязывают что-то вроде пчелиных гражданских войн: нападают друг на дружку, жалятся, гибнут. В таких случаях пасечники засыпают в улей опилки. Пчелы так чистоплотны, что они станут вычищать улей, а как закончат, у них уже не останется сил на вражду, — так дочь дешифровала пчелиную часть речи именинника.

— Моя семья добавит еще кое-что, — обратился внук к своим супруге и сыну. Сноха поднялась со стаканом сока:

— Матвей Данилович, мы Вас поздравляем от всей души и приготовили Вам маленький сюрприз… — она прекратила кричать и из пакета, спрятанного за креслом, она извлекла ноутбук с остроумно приклеенным бантиком; но запустить устройство она не смогла. — Сережа, помоги.

Правнук Матвея Даниловича пребывал в самом разгаре капризного превращения из мальчика в мужа, в родительском поведении почти все казалось ему конченным мещанством, и оттого на обращения такого рода и саму компанию родителей он отзывался раздраженно, нетерпеливо и малословно. Прадедушкино угрюмое молчание, напротив, приходилось ему по душе.

Совершив ряд труднообъяснимых действий, мальчик зажег экран. Матвей Данилович недоверчиво нахмурился. Вновь повысил веселый голос внук:

— Приготовься к поздравлениям от иноземцев, — и подал своему сыну команду. Не обремененный каждодневным уходом за больным стариком внук продолжал одной ногой вязнуть в прошлом и восхищаться дедом, как только может внук-безотцовщина. Даже когда старец не узнавал его или называл неверным именем, он не обижался и думал только, что в девяносто семь лет оно простительно. Более того, неумышленно внук все еще стремился заслужить одобрение деда.

Через полминуты технического колдовства на мониторе возник размытый женский силуэт.

— Четче нельзя? — спросила дочь именинника у молодого специалиста. Тот отрицательно мотнул головой.

Силуэт задвигался, и голос с едва уловимой ноткой нерусскости воскликнул:

— Дед! С днем рождения! У меня потрясающая новость!

— Папа, поздоровайся с Настей.

Матвей Данилович кивнул изображению и как-то недобро осклабился.

— Оля, моя дочка, твоя правнучка, вот только вчера родила сына Свена. Ты теперь прапрадедушка.

Новость была венцом праздничных сюрпризов для старика, но он переход в легендарный статус воспринял достаточно бесстрастно:

— Свин? — переспросил он имя.

— Свен, — радостно повторила внучка.

— Ивантолучше, ё, — заключил живой прапрадед.

Застать правнуков давно не считается чем-то из ряда вон выходящим, но пересечься в подлунном мире с праправнуками — это удел богов. Примерно таким тостом внук предложил отметить шикарное известие, и спич его был одобрен и поддержан двумя государствами.

— Говорят, в Скандинавии теперь папу с мамой надо называть родитель номер один и родитель номер два. Скажи, неужели правда? — беспокоилась новоиспеченная прабабушка.

Матвей Данилович перестал прислушиваться к беседе и начал дразнить макарониной равнодушного Тихона, пришептывая: «Тишкалюбитпышки».

— Только в Швеции. Вот у нас в Дании говорят о шведах, что подобными заскоками они весь регион выставляют идьотами.

— Нормально? «У нас в Дании…» Двадцать лет там, и уже забыла откуда родом, сестра? — засмеялся внук.

Старик завис над тарелкой — ему не было смешно.

— Пусьещеводки… Гамлет, ё…

Внук расторопно схватился за бутылку и потянул пробку, но дочь пресекла:

— Ему больше водки не наливай. Он спать не сможет.

Рюмку наполнили простой водой.

— Какой малыша вес? — спросила сноха.

— Вот почти пять килограмм, — делилась счастьем ставшая иностранной родня, — а рост шестьдесят сантиметров!

Внук ликовал:

— Богатырь! Слышал, дед? Русская порода! Датчане такими не рождаются.

— Эй, вот датчан обижать не нужно.

— Как чувствует молодая мамочка себя? — задавала обычные вопросы сноха.

— Вот прямо отлично, словно рожала не в первый раз. Груши вот просила завезти, но в магазине все деревянные.

— Ну откуда в Скандинавии взяться приличным грушам? — не унимался внук.

— Здесь бывают вкусные, просто сейчас вот не сезон, — внучка защищала новое отечество даже в таких мелочах.

Как и дед, внук верил, что русские — первоклассный народ, и потому не мог и не хотел прощать сестре и всем прочим беглецам-эмигрантам переезда. «Отказ от памяти прошлого, от языка и традиций, от семьи, от всего русского» — считал он. «Зависть» — так о нем думала его жена.

— Er det din bedstefar?* — прозвучал голос с датской стороны.

За внучкой возникло непримечательное мужское, но явно иностранное лицо в очках:

— Happy birthday, grandfather! Hi, everyone**.

— Han forstår dig ikke alligevel***, — перебила внучка мужа.

— Йенс, хай, — улыбалась сноха чужестранцу.

Матвей Данилович, придерживаясь за стол, поднялся и медленно пошаркал тапками к своей спальне. Он прикрыл за собой дверь и в темноте присел на краешек кровати. Со стенки чеканили время невидимые часы. Часы шли по кругу, а время вперед. Ход стрелок напоминал старику свист косы, он устало шепнул:

— Смерть… Вжикпшик, ё.

Следом за косой то ли гаснувшая память воскресила сцену из дыма крестьянского детства, то ли он прикорнул и увидел сон. Изба под Иркутском, нетесаный стол, во главе которого его дед. По обе стороны от него сыновья и тут же, по левую руку, Данила, отец. Едят. Восемь сыновей. И ни одной дочери! Трех старших убили в Первой мировой войне. «Казерубил», — всполошился Матвей Данилович. Четверых, в том числе Данилу, мобилизовал Колчак, и все канули без вести. Судьбы старика, кайзера Вильгельма и адмирала Колчака оказывались неразрывны… Лица у всех, кто за столом, в дыму, неясные, только у деда вдобавок длинная, извитая борода, как в крестьянском кино. Как деда звали? «Батюданила… Деда… Непомню, ё» — в такого рода забвении было что-то трагическое. Последний сын деда, Егорка, был не старше Матвея Даниловича, уцелел тогда, а погиб уже в Великую Отечественную.

Треугольник света вонзился в комнату и угас.

— Тишатыкис… Больномеусталдин, ё, — единственным чувством, которое имениннику следовало бы испытывать, было жуткое одиночество.

— Нет, это я. Скажи, ты чего ушел? — спросила дочь над самым ухом Матвея Даниловича. — Ты уже ведешь себя как ребенок.

— Идитутыдания, ё.

Дочь заговорила мягче и тише:

— Ты что ли снова злишься, что Настя уехала в Данию? Двадцать лет прошло.

— Какбезвины, ё.

— Они выросли, мы постарели. Скажи, с чего им слушаться стариков?

— Дедвотежовойрукавицедержалдетейвнуков, — Матвей Данилович остановился перевести дух. — Померазвалилосе… Батюколчакувел, ё.

— Так времена изменились, — она взяла отца под руку. — Пошли. Не будем обижать свою семью. На, возьми очки. Скажешь, ходил за очками.

Ее задели проблески нежности отца только к дряхлому коту. Хоть одного такого проблеска заслужила она.

Матвей Данилович вернулся за стол. Беседа в его отсутствие не прекращалась. Он надел очки и этим привлек к себе всеобщее внимание.

— Дед, как твои дела? Как твое самочувствие? — спросила внимательная внучка.

— Кажиномально, — увеличенные стеклами глаза смотрели поверх окошка в Скандинавию.

— Тебе прислать, может быть, лекарства? Вот вдруг у вас там чего-нибудь нету…

— Настенька, ничего не надо, — оборвала дочь.

Воцарилась тишина, неминуемо ведущая к прощанию.

— Ладно! Безумно рада была вас всех видеть! Целую! Дед, еще раз с днем рождения. До связи! — послав воздушный поцелуй, внучка исчезла с экрана.

— Подарок, дед, — прокричал внук, осторожно поглаживая пальцами ноутбук. — Как захочешь, сможешь включать с Данией телемосты.

— Если что, Сережа обучит, — прикрикнула вдобавок сноха.

— Большое спасибо, — горячо, но спокойно поблагодарила дарителей дочь. Продолжительные лишения изматывают человека и надрывают прежние связи. Дочь, в одиночку двадцать лет лелеявшая больного отца, при всей неизбежной любви к своим детям не могла перебороть чувства отчуждения. Ее время как будто остановилось. Для взрослых детей время продолжало рваться вперед. Она очень устала.

— Потрепались, ё… Дания… — ворчал Матвей Данилович.

В силу то ли преклонных лет, то ли испортившегося характера старик бывал чрезвычайно и незаслуженно ворчлив.

Напоследок представителю четвертого поколения за столом дали слово:

— Дедушка Матвей, за тебя! — кратко отчеканил правнук и быстро выпил стакан сока. Как-то раньше правнук оказался в зоопарке у крытого террариума, и от змеиного духа ему тогда стало тошно, жутко и невыносимо. От прадеда исходил запах то ли близкой смерти, то ли просто притупленного нюха старости, только вновь перехватывало дыхание, подкатывал панический страх, и хотелось поскорее бежать.

Дочка со снохой понесли грязные тарелки на кухню, где шипел и булькал закипающий чайник. На скатерть выставили чашки на блюдцах, вслед за сервизом посреди стола появился торт…

Матвей Данилович обернулся к дочери, принесшей нож:

— Ленаненадописастыдаколькогрех, — тихо сказал он.

Сноха стала накладывать кусочки торта на блюдца, внук взялся за чайник, из уважения они якобы ничего не замечали.

— Ты путаешь. Лена — мама. Она умерла, уже двадцать один год как.

Как раз напротив правнука висел на стене парный фотопортрет. Наипростейший способ удивлять молодежь — показывать ей фотографии юных стариков. Прадед молодой, серьезный, коренастый и усатый, в плохо сидевшем пиджаке и без галстука, придерживал под руку красивую девушку в скромном платье, которую правнук никогда не видел вживую, но близость и сходство с которой ощутил моментально.

Старик не только продолжал путать дочку с женой, но еще в нем прорывался застарелый стыд:

— Леназаводнепускаетфронтстыдобаневымоюсь, — жалобно шептал Матвей Данилович. Хотя когда бы завод не отстоял его от призыва, как старшего мастера, не собралась бы, вероятно, семья за праздничным столом пить чай и чествовать прапрадеда.

— Папа, ты устал. Пора ложиться.

Матвей Данилович дернулся, точно спросонья:

— Какговоришьсотце, ё…

Завершение торжественного вечера оказалось несколько скомканным. Недоеденный торт был снесен на кухню. В прихожей очередной раз повторились поздравления Матвею Даниловичу. Именинник слабо пожал руки внуку и правнуку, и младшие поколения оставили родительскую квартиру.

— Папа, пойдем, надо мыться. Десятый час, — сказала дочь, когда они остались наедине, и споткнулась о кота. — Тьфу-ты, Тихон, темное существо…

Просыпается Матвей Данилович изо дня в день с чувством привычной боли. Ноют и колени, и слезятся глаза, и колет бок. Всеми силами хочется в туалет. На всякий случай на нем надет взрослый подгузник, но из принципа вредности и от незабытой гордости он сгоняет с одеяла Тихона, спускает ноги в тапки и дошаркивает до уборной. После выходит в зал для обязательной зарядки. Он разводит и сводит руки, точно хочет громко хлопнуть, но не может попасть ладонью на ладонь; сгибается в попытке достать кончиками пальцев пола, но пальцы не опускаются ниже колен. Как это ни банально, без зарядки долго не проживешь. Появляется заспанная дочь, которая, ругаясь на второй час ночи, укладывает старика обратно в постель. И все повторяется до трех раз за ночь.

По лестнице семья спускалась молча, только в машине, заведя мотор, сноха заявила:

— Матвей Данилович впадает, похоже, в детство…

— Жизнь-то никого не щадит, — ответил внук. — Хотя дай бог каждому сохраниться настолько в девяносто семь лет.

— Не поспоришь, — сноха была чужой, она так и не почувствовала себя в этой семье своей, и от воспаленного самолюбия считала, что одоленное хворями и помутнениями ума продолжение жизни после восьмидесяти (ну хорошо, после восьмидесяти пяти) есть достойное уважения, но все же недоразумение.

Внук обратился через зеркало к своему сыну:

— Эх, Серж, знал бы прадеда лет еще двадцать назад…

Наверняка, Свен вырастет в образцового датского господина, белокурого, доброжелательного и говорящего по-русски лишь «zdravstvuite» и «spasibo», да еще «na zdorovie» в качестве тоста перед рюмкой датской водки. Внук попытался представить невероятную встречу повзрослевшего Свена с прапрадедом. Матвей Данилович отказался бы чуять в чужаке-европейце свою родную каплю сибирской крови. Но и праправнук затруднился бы признать за своего предка дряхлого и столь русского старика в рубашке и поношенных тренировочных штанах. Может быть, они бы нахмурили только общие кустистые брови, разглядывая удивительно одинаковые носы друг друга.

Хотя не исключен шанс на то, что однажды солидного датчанина корни притянут в Россию, в пугающие стужи Сибири, и, выгадав время, он посетит зимнее кладбище. Там с превеликими трудностями Свен разыщет могилки далеких близких покойников, в молчании уложит на снежные холмики по паре вялых гвоздик, по-датски подумает русские мысли.

* Это твой дедушка? (дат.)

** С днем рождения, дедушка! Привет всем. (англ.)

*** Он тебя все равно не понимает. (дат.)

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (9 голосов, средний бал: 3,78 из 5)

Загрузка...