Полежаева Ксения

 

Рассказ "Сахарок"

Отрывок

 «И не то, чтобы не нравились мне мальчишки. Хорошие ребята, да только не свои. Еще в конце весны, в мае, начали меня мучить мысли всякие. Каждый день я себя изводила. И в церковь ездила в райцентр: нашу-то еще в тридцатые разобрали, колокольню взорвали; мужчина тогда убился. Молилась. Но без толку.

Ребята летом в школу не ходили – каждый день дома: воду с колодца на огород потихоньку носили, поленницу складывали, пололи немножко, трудились. По вечерам вместе с нами на крыльце сидели, сумерничали. Чай, взрослые. Дочурка моя – Леночка – их любила. Ей в те времена почти пять было. И ребятки в ней души не чаяли. А с меня – что с гуся вода – ненависть изливалась. Настолько они мне противны стали, что аж руки тряслись. Хлеба ломоть им отламывала, а сама проклятья нашептывала. Пока отец ругался, когда они в чижика на кумовском дворе играли, я только о беде и думала.

Уж не знаю, что со мной произошло. Как же я жалею, что наделала. Тот самый день помню, будто вчера было. Спала я на койке в сенях – там прохладнее было, чем в горнице. Проснулась от лая. Это собачонка дворовая шумела - Толик. Села на постель, потянулась, одним махом сорочку сбросила: на живот свой посмотрела – после Ленки так и не ушел. Собралась в баню – давеча топили, внутри еще тепло было. Умылась там. Потом до кур дошла, до телки. В общем, дела кое-какие поделала, а в избу когда вернулась – муж уж проснулся. Я ему:

- Что-то хочется мне земляники лесной. Может, сходите с ребятишками: они давно в лес просятся.

- Да, и впрямь, - ответил он и пошел в комнату мальчишек будить. Накормила  я мужиков молоком с картошкой. Налила им с собой воды во флягу трофейную – ее отец мужниной прежней жены с войны принес. Хлеба положила, что б перекусили там где-нибудь на полянке. Они быстро собрались, да ушли. Как только дверь за ними закрылась, тут и дочурка моя проснулась. Расстроилась, что ее с собой не взяли.

Тогда на нас напасть обрушилась. Крыс в сарае было как в предвоенные годы: тьма. Зерно на посев в колхозе ядом протравливали, мора было вдоволь. Так и порешила: нынче или никогда. Отравить я их надумала. Нашла под мойкой мешочек. Глянула на него, и спокойствие меня охватило… Никогда ни прежде, ни после такого не чувствовала. Положила яд обратно. Но теперь доподлинно знала, где его искать. А оставшийся день я на огороде работала – самая пора. И дочка со мной, помощница.

Еще светло было, когда хозяин с ребятней вернулись. Уставшие они были, но довольные – ведро земляники принесли. Я стол накрыла, они поели. Так задорно чавкали, шутили. А потом мужики мыться пошли после леса, а я их добычей стала любоваться. Перебрала ягоду, помыла; принялась раскладывать.  Взяла пять тарелок: себе, мужу, мальчишкам, да дочурке небольшое блюдечко. Я с мужем с сахарком не любили, а дети – что с них взять – чают сладости. А в те времена ничего и не было, кроме сахарка. Да и сахарок порой не водился. Хоть и война давно прошла. Дочке немного сахару насыпала – малая она была. А мальчишкам побольше. Бросила взгляд на мойку, достала пакет с ядом, и бухнула им сверху. Я, как только мору положила, сразу забыла обо всем. Нисколько не ждала, ничего не чувствовала. Как хотела – так и сделала.

Пришли дети с улицы. Я им поставила миски. А нас с мужем позвала соседка на крыльцо. Авдотья. На нее потом смотреть не могла. Мы и ушли вместе со своими чашками.

Не знаю, сколько времени прошло – может, пятнадцать минут, может, полчаса. Как переступила порог горницы, увидела: тарелки на столе пустые, а дети – мальчишки да дочка - на койке играются; они ее волком пугают, та – смеется.

Я вымыла посуду, прибралась. И тут ко мне Леночка подбежала, посмотрела на меня… Никогда ее взгляд не забуду. Глазенки такие большие, голубые, как у мамки моей, да какие-то грустные.

-Мама, больно мне. Животик болит.

 У меня ноги подкосились. Колени согнулись – я ни туды и ни сюды. Телом на стол оперлась, чтобы не упасть. В горле не комок, больше. Я все сразу поняла. Сразу, правда, очухалась. Зашла в комнату к мальчишкам. Спросила, всю ли они землянику съели.

-Да, - ответили. – Всю. Только сахарку вы нам больно много положили, а Леночке совсем немножко, мы ей отсыпали.

Сначала я подумала, что обошлось. Леночка воды выпила, и ей вроде лучше стало. Но к вечеру она совсем загнулась. Да и мальчишки – еле-еле душа в теле. Прибежала в первом часу девочка фельдшер, вколола что-то, сказала: «Везти надо срочно». Муж за телегой пошел, машин-то не было. Но дочка мучилась-мучилась, весь сок из нее вышел, дождалась рассвета и умерла. А мальчишек увезли, отец с ними поехал. А потом что было, не помню совсем. Ни гробик, ни поминки, ни как пацанов выхаживала – их в больнице то и дня не продержали, выписали на дом – дескать, вышло из них все ядовитое. Так оно и было, мору они совсем немного съели: зачерпнули ладошками сахарок и Леночке его отсыпали.

Я никому не сказала ничего. Все подумали, что грязной ягодой, да благой лесной букашкой отравились. Я свою дочку убила, и убила еще в мае, когда все это задумала.

И тогда решила – все сделать для мальчиков. Детей своих у меня больше не было, Бог не дал. Мы скоро в город переехали, чтобы мальчики лучше учились. Тяжело, конечно, было нам, деревенским, но куда деваться. Они больно умные ребята. Сейчас в Москве. Кандидаты наук.

Я когда смотрю им в глаза – всегда думаю, что они все знают. Пронзительный такой взгляд, глубокий. Как у Леночки тогда. Но сама я им никогда не признаюсь. Ты – первый человек, которому я правду сказала.

Все».

Вера Валентиновна бросила очки на кончик носа и посмотрела поверх них на девушку:

- Длинная история, - вздохнула она, опустив взгляд на листок перед собой. - Анна, вы говорите, это Можаев?

- Нет, Пожидаева я, - девушка отшагнула.

Владимир Валентинович улыбнулся:

- Автор кто?

- Я сама написала, мне бабушка эту историю рассказывала. А она ее подслушала, когда на печке лежала. Это история подруги моей, получается, прапрабабки, - ответила Анна.

- Хг. А вы откуда сами?

- Я сама москвичка. А бабушка с Поволжья.

- Занятная история, опубликуйте… Ну, давайте дальше, - Владимир Валентинович сцепил пальцы в надежный замок. -  Стихи, естественно, вы сами сочинили, а басню?

- Нет, Иван Андреевич Крылов. Скворец.

   У всякого талант есть свой;

   Но часто, на успех прельщаяся чужой,

   Хватается за то иной,

   В чем он совсем не годен.

   А мой совет такой:

   Берись за то, к чему ты сроден,

   Коль хочешь, чтоб в делах успешный был конец.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (2 голосов, средний бал: 3,00 из 5)

Загрузка...