Пивоварова Мария

pivovarovaЯ родилась и живу в России, в городе Самара. По специальности я культуролог, сейчас работаю в средней школе и преподаю историю и изобразительное искусство. Одно из главных увлечений жизни - живопись и литература. Пишу в основном стихи, первые "публикационно зафиксированные" пробы пера относятся к 2004 году, участник и победитель ряда конкурсов регионального значения. Для меня поэзия - это разговор с миром, в котором собеседники всегда могут услышать друг друга.


Цикл стихов "О любви и людях" *** Подушка одна, нас – два, куда же девать лишнего - в простыни и одеяла? я так долго к тебе по обломкам горящим шла, уже не надеялась, даже и не скучала, не предъявила к тебе права. Помнишь, по телевизору – про цунами, про то, как волны слизывают цивилизационный слой, а мы шли сквозь снег, кто-то ехал за нами, и мир был просторный и золотой. У тебя еще были такие смешные руки, и удивительные глаза пророка, я говорила – слова со скуки скатывались с языка как с горки, из них в итоге вырастали целые эвересты, куртки промокли, замерзли ноги, остановившись в шаге от «если». Или помнишь, сидели на темном пляже, смотрели на небо и ждали закат луны, солнце медленное выползало, совершенное, с неправильной стороны, до вокзала не ездил ни один транспорт, добирались пешком чрез чужие сны. После, помнишь, ругались по телефону, забываясь, кричали друг дружке по громкой связи, что никогда, никогда иного не повторится, а после «хватит!» думали – черт возьми, как любовника прогоняю. Так и кажется – знаю тебя сотни лет, будто тянутся наши жизни из одной в другую, целиком, как комета, через парад планет пролетающая ревнует их привязанность к звездам и спутниковый комплект. Знаешь, все это – конечно, бред, но скучать по тебе - по чуду.   *** «Сбежать по ступеням, удивиться – дождаться смог. Уткнуться в выемку зимнего шарфа, смеяться вслух. Стянуть перчатки, не выбрав одну из двух, И где же черти тебя носили, мой добрый друг…»   Эту иллюзию помню давно, и почти начинаю верить. Но я тоже немного секу в запредельном, знание мое твердо – Здесь, на этой планете, меж нами тугие двери. Нет ключей. Нет решеток. Багажник чернильного форда Закрывает другая женщина, на заднем сиденье дети, Радио на панели играет что-то из Пресли, Мы потихоньку седеем отдельно. И если – Нет никакого «если». Зато у нас есть свобода.   Одиссей. Я тебя давно уже не люблю. Отжило. Отросток Лиан завял, как в пустыне выжженных Каракум Широколапный клён. Все. Ремнем оказалась ленточка в волосах, Прахом – пляжный песок и днем Темнейшая из ночей. Ничьей я с тех пор доныне не побыла. Зеркала Скалятся, огнем обрывая призыв свечи. Не ищи, плед не связан, не вышито покрывал, Щит расколот и копьями пригвожден К арке ворот твой сын. Ты уплыл, ты утек, ты ушел за своей судьбой, В лабиринтах каких красавиц утратив нить? Револьвер в кармане заменит тебе ружье Снятое с приснопамятной той стены. Выстрели! В воздух, до неба подбросив взрыв! Не победный салют, а краткое – здравствуй, мир. На коврах, истертых за время твоей войны Нити вторят хтонически вечному I believe. Экзюпери. Аэродром - заброшенный, старый, почти пустой. В разбитые плиты успела врасти трава. А солнце жарит, практически с холостой Обоймы, попадая по борту - два. Я вспоминаю, потому что петь здесь – терять слова. Потому ли, что высот тут хоть оборись? Помнишь, думали, та лишь звезда права, Что на север указывает и ввысь? Помнишь, спотыкаясь, брели вперед, Поражаясь скупости желтых дюн, ты еще обещал, Будто все пройдет, а потом Заикался в дрожанье струн И приручивал лис, и пшеничный шум Порождал иллюзию скорых вод, Ты, я знаю, думал, что я уйду, А тебя, конечно же, унесет, На другое небо, где колкость роз, Где бараны ловят метеорит, И такая сочная там трава, Что пустыня будто бы не горит, И стреляться вроде бы не с руки, если все же суметь завести мотор. Впрочем, стоило ль говорить, Если этот поезд уже ушел. Ты останешься в сказке, тебя прочтут, Переснимут в фильмах, ввернут латынь. Это тоже неплохо, поверь, мой друг, Это как нырнуть из родных небес В рыбью синь.                                          Облачный атлас Заново, заново, без фундамента и без стен, Собственной гордости как же ты мал, предел, Собственной глупости как же высок залог, Мне говорили почти святые, что я пророк, Только вот смысла в пророчествах не на грош, Моисеем в гору уж не взойдешь, Не докричишься – посажены связки в плохих кафе, Мне б теперь с ружьишком и в галифе, На поля – для выпаса или битв, Если я пророк, то где мой запас молитв, Израсходован в прошлой жизни, в которой из? Я смотрю на вычерненный карниз, бывший некогда Белым известняком. Милая, знаешь, а я тайком Из ракушек ночью слушаю бриз. Он единственный дует хоть каждый день, Без размена на уши и людей, Без капризов царственных и простых. Как же жить мне  в ритме на шесть шестых, если Бьется сердце в нём, но нем остальной мир?   *** Атлантиду заносит илом. Ветви деревьев теперь кораллы, сталью Быть перестали ржавые вилы В руках Посейдона. Тихо. Кругом крайне тихо, на площади вниз развевают теченья знамена, И рыбы снуют меж высоток. Солнце Трепещет, мерцает, качает сквозь плотную толщу Времени, вод и легенд Предпоследние вести – Где-то над ними ярко пылают рассветы, и ступни босые И белые тоги, и кто-то воскресший, Руки  омоет в воде Атлантиды И дальше пойдет. И о ней позабудет. И камень на камень сползет, и эпохи минуют, и рухнет Последняя башня, и вымрут кораллы, и море Отступит. Однажды. Оно непременно отступит.   *** Им бы надо дозреть еще, отлежаться, вызреть. Знаешь, стихи – они как вино. Не с любыми лозами можно выплыть, но с любыми – увидеть дно.

Извини, что много букв и много пришлось читать. На самом деле все всегда короче и проще. Стихов становится много, они растут, торопятся убежать, в обход кладбища, в парки или на площадь. Ловлю их стенами незрелых рифм, засаливаю, рассовываю по банкам, а они просачиваются, точно как штамм, как тиф, как гриппозная смерть-испанка. Охватывают, обнимают со всех сторон, руками чернильными, походкой первопечатника, вместе с ними чувствуешь – там  штиль, горизонт, солнышко и кораблики. Приближаются, точно твоя орда, не запечатленная кинолента, с каждого брильянтом ложным блестит слюда сального сантимента. Но, однако ж, знаю – в конце концов, эволюционный закон им даден, и стихи замкнутся в одно кольцо, прокусив переплет тетрадей. Сытый змей извивами заблестит, прошипит кириллицу на паучьем, чтоб любое слово мне – только щит, заговоренный

от беззвучья.

  Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (12 голосов, средний бал: 3,00 из 5)
Загрузка...