Орловская Вета

SONY DSCОчень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (2 голосов, средний бал: 2,00 из 5)
Загрузка...

Моя творческая биография началась с сочинения про зиму, написанного в третьем классе, а так же с похвалы учительницы за красочный образ снегиря. С тех пор литературная деятельность стала для меня одним из самых волнующих и захватывающих занятий.

Я всегда много читала, глотала книги, как тающее в жару эскимо. Жадная до сюжетов, до чувств, до истин, которую мог предложить автор, я интуитивно догадывалась, что  за  литературное обжорство придется расплачиваться, став из потребителя производителем литературы. К этому и стремлюсь.

В Литературный институт я поступила в 2004 году. В 2014 году закончила, но до сих пор продолжаю учиться, понимая, что это навсегда.

My artistic biography began with writings about winter, written in third grade, as well as to praise the teacher for a colorful image of a bullfinch. Since then, the literary work has become for me one of the most thrilling and exciting activities.

I always read a lot, swallowed book as a popsicle melting in the heat. Eager for subjects to the senses, to truths which could offer a writer, I intuitively guessed that for literary gluttony will have to pay to become a manufacturer of consumer literature. By this and aspire.

As I entered the Literary Institute in 2004. In 2014 she graduated, but still continue to learn, knowing that it is forever.

_____________________________________________________________________

Dыm

  День первый

 Уже месяц в Москве стояла неестественная жара. Жители города изнывали, томились и уповали на облегчение, но солнце продолжало печь. В городе установилось мрачное и тягостное настроение, всем казалось, что какая-то мрачная и неумолимая сила приближает нас к аппокалипсису.

Днем на улице было, как на раскаленной сковородке: нагретый асфальт испускал зловонный дух плавленого гудрона, а горячий воздух дул в лицо и обжигал ноздри.  Но и ночью город не остывал. В квартирах, словно в микроволновках, мучились и потели бедные москвичи, и только под утро, когда заря окрашивала небо над домами в бледный розовый цвет, в окна веял легкий ветерок, принося некоторое облегчение и короткий, мертвецкий сон.

Термометр за моим окном оплыл от жары и стал похож на стекающие часы с картины Сальвадора Дали. Каждый день я подходила к окну, всматривалась в выгоревшие, невидимые цифры вдоль растянутого циферблата и думала, что сегодня обязательно куплю  вентилятор, но почему-то не покупала, мешала лень и какое-то суеверное опасение, что таким образом я продлю жару. Иногда я все же звонила Ирине, моей подруге, которая всегда знала, что где купить, и советовалась с ней. Ирина подолгу жаловалась слабеющим голосом на мужа, болезни, ребенка и в конце рассказывала историю о том, какие магазины электроники она объехала за последние дни в поисках вентилятора. Везде все было продано, а если что-то появлялось - «народ с ума посходил – дерется у прилавков». Я ощущала свою беспомощность, намерение мое слабло, я откладывала поездку и продолжала легкомысленно верить, что жара вот-вот спадет. Мне казалось, что если я перестану надеяться на скорое избавление, жара поглотит меня, ввергнет в адское уныние, и я начну плакаться на жизнь, как те женщины у подъезда. Я подслушала их разговор вчера, пока искала в сумке магнитный ключ.

- Что по телевизору говорят, долго еще жара будет? – спрашивала  толстая баба в сиреневом халате, уверенно стоявшая на варикозных ногах.

- Говорят, долго. Месяц-два, – отвечала ютившаяся на краю скамейки маленькая, благолепная старушка в белой косынке на голове.

- А то и больше! – добавляла другая бабка, строгая, с высокой седой прической и бородавкой на носу.

- Батюшки, батюшки. Сколько живу, никогда такой жары не было. Что ж это делается то? – жаловалась благолепная старушка.

- Это все экология! Глобальное потепление. С каждым годом будет теперь жарчей! – отвечала толстая баба.

- Все за грехи наши! Все за грехи. Веры в нас нет. Вот бог и насылает на нас муки адовы,  - сетовала старушка.

Но я верила, что скоро жара кончится, и плевать мне было на то, что говорят бабки и гидрометцентр. «Все проходит, и это пройдет»,  – думала я и не жаловалась на погоду.

Но сегодня ночью город заполнил дым.

Во сне ко мне пришло унылое, гложущее беспокойство. Снился какой-то грязный ночной город, улицы которого освещены тусклыми фонарями.  Я иду по сильно загаженному тротуару вдоль пустынной дороги. Справа стоят мрачные, покосившиеся пятиэтажки, слева, через дорогу, в полутьме тонут заборы. Под ногами что-то хрустит и хлюпает. Из темноты слышится женский визг и мужицкая матерщина, да еще звон разбивающегося стекла.

За мной шел кто-то. Я поняла это по царапанию об асфальт задетой жестяной банки, по звуку харканья и плевка, едва различимому шарканью ног по асфальту. Я пошла быстрей, потом не выдержала и побежала.  Шаги отстали. Я оглянулась и минуту всматривалась в темноту улицы, ожидая, что покажется силуэт. Никого не было. Я подняла глаза вверх, к серому в желтоватых пятнах от фонарей небу, и увидела, как надвигается на меня тяжелая ртутная туча. Бесформенная живая масса перетекала, вылезала  сама из себя и как будто сама себя пожирала. Это было что-то страшное, ужасающе неживое и неумолимое, от чего необходимо было сбежать. Но ртутное облако загипнотизировало меня.

Я дергаюсь всем телом, силюсь идти вперед, руки и ноги вязнут в воздухе, как жидком стекле. И уже невозможно сделать вдох, потому что нет воздуха и на грудь что-то давит. Я хочу крикнуть, но не могу издать звук. Ужас затапливает ум, выжигает чувства. Облако настигает меня и оказывается горячей, с металлическим привкусом, густой жутью.

Когда мне удалось выдавить из парализованной страхом глотки стон, я проснулась, открыла глаза, увидела знакомые очертания комнаты, вспомнила, что сплю. Я успокоилась, даже улыбнулась с облегчением, как это бывает, когда после кошмара осознаешь, что это всего лишь сон. Как-то странно пахло, будто на кухне тараканы развели костер. Но тараканов у меня не было (их вообще не было в Москве, исчезли из-за плохой экологии) и никого не было в моей квартире, кто мог бы что-то жечь. Я уткнулась лицом в подушку, за закрытыми веками начал транслироваться новый сон, и сюжет его сразу стал запутанным, с интригой, захотелось понять смысл. Я нырнула в него, как Алиса в нору кролика.

До полудня я искала во сне смысл, ждала логического финала, но только запутывалась и никак не могла проснуться. Когда, наконец, заставила себя выбраться из вязкого сновидения, была уже разломанная, разбитая, как моя любовь. Посмотрела новости, потом - в окно. Везде было одно и тоже – Москва в дыму от торфяных и лесных пожаров. Мне захотелось сбежать.

День второй Даже взрослые девочки, когда им страшно, бегут к маме.

Мама и моя сестра живут в небольшом кирпичном доме в Н-ском районе, в живописном месте: с одной стороны - поле, с другой – загаженная, пересохшая река, с третьей - горы породы и шлака – остатки угольных шахт. Я люблю погостить здесь два-три дня, но потом мне хочется бежать из этой одичавшей от человеческого присутствия природы. Все здесь напоминает о глобальном вандализме: запах солярки от земли, кривенькие березки, выросшие на черной, каменистой почве, разрушенные кирпичные здания, на крышах которых по-царски разрастается борщевик. Здесь начинаешь думать, что люди, как гусеницы, которые жрут свой смородиновый куст, и его листья сохнут, скручиваются и затягиваются паутиной.

Утром я проснулась от того же тревожного чувства, которое испытывала во сне про ртутную тучу. Пахло дымом. Будь я ребенком, пошла бы в комнату мамы, забралась бы к ней на кровать, прижалась, спряталась в ее запахе от тревоги. Но мне уже тридцать лет. Вместо мамы мне нужен мужчина. Но его нет. Я рассчитывала на тебя.

Еще рано вставать. Я ворочаюсь, пытаюсь поудобней улечься, уложить в себе чувство утраты. В моей голове начинается диалог, от которого, как от дыма,  я хочу и не могу сбежать:

«Не верю, что все кончилось. Слишком неожиданно, нелогично, грубо. Или я обманывала себя? Если бы хотела обманываться, молчала бы и ждала, что ты первый скажешь это.

Может, я драматизирую? Истязаю себя и наши неокрепшие отношения? Женщины всегда чем-то недовольны, не умеют радоваться тому, что есть. Вот и я. Просто за собой не замечаешь… Ну а как иначе?! Если я не умею молчать, терпеть, кривить душой? Я хотя бы попробовала что-то изменить, сделать лучше. А ты! Ты смотрел и думал: «У нас ничего не выйдет. Это не любовь. Я не чувствую должного энтузиазма»… Все равно, во всем виновата я. Нужно сдерживать свои чувства. Если бы я умела жить чем-нибудь другим: мыслями, холодным расчётом… Откуда эта боль! Для меня она так же реальна, как дым за окном. Но ты не веришь, не чувствуешь ее… Хочется прекратить ее щелчком пальцев, простым пониманием того, как она выдумана, иллюзорна. Ведь мы оба живы, никто из нас не заболел, ничего по-сути не изменилось. Мы такие же, как всегда. Но как разрывается на куски сердце! Как душит за горло боль ... Со временем пройдет. Все проходит... Нужно ждать, когда пересохнут чувства… Но вместе с ними засохнет и заплесневеет что-то живое и трепетное внутри меня. Надо попытаться, объясниться с тобой, понять, высказать себя! Вдруг страдание будет длиться и длиться до тех пор, пока мы не выясним все, не скажем друг другу нужных слов. Пока не утечет вся моя воля, мое желание быть с тобой? Сколько его? Не знаю…»

Спускаюсь на кухню завтракать. Мама варит кашу. Я смотрю, как она помешивает молоко ложкой в желтом котелке, маленькая, растрепанная, в стоптанных голубых тапочках и дурацкой зеленой  пижаме. Она уставилась куда-то в пустоту, на лице –  напряжение и тревога. Мне, как обычно, хочется защитить ее, спрятать от жестокого мира.

- Посмотри в окно! – говорит она.

Я поворачиваюсь и вижу в окне солнце. Оно висит без лучей, белый, тусклый фонарь. Пыльная елочная игрушка. Поле тонет в дыму, гора исчезла, сад превратился в заколдованный лес.

- Ужас какой. Нечем дышать! Это так страшно! – говорит мама.

- Не драматизируй! – отвечаю я, подхожу к ней, обнимаю. Мы стоит так, пока она не отталкивает меня будничным:

- Молоко сбежит!

Мы с сестренкой идем купаться. Вдоль дороги – высохшие, кривые деревья, черная горелая трава. Кое-где она продолжает гореть, испуская ядовитый желто-сизый дым. По карьеру над водой стелется белым войлоком смог. Неподвижно стоит на кочке, торчащей из воды, чайка. Ксюшке страшно. Хотя она уже старается быть независимой и имеет свои суждения обо всем, все же боязливо хватается за мою руку. Ее длинные ноги с большими коленками мелькают из-под короткого ей ситцевого платья в клетку. Ксюша очень вытянулась за последний год, превратилась в стрекозу, тонкую и длинную, с большими глазами.

На берегу компания из толстых женщин и мужчин с небритыми, красными лицами. Они пьют, матерятся, едят арбуз и жгут костер, будто им мало дыма. Из тумана проступает зловещий силуэт террикоников.

Я снимаю платье, ныряю с деревянного мостка в прохладную воду и забываю о cебе, о наших “сложных”, как ты говоришь, отношениях. Плыву медленно, гребу, глядя, как от пальцев разбегаются пузырьки. В воздухе разлит мутный кисель, но вода чиста и прозрачна. “Все пройдет, - думаю я, - Утечет, как вода. Но мне нужно найти для своих чувств выход”. Ксюшка машет руками с берега и что-то кричит. Возвращаюсь.

К вечеру дым стал гуще, пропал из поля зрения соседний дом. Солнце еще не село, но за окном сумрак. Дядя Гена раньше пришел с работы. Мы сидим все вместе в зале: мама с отчимом в креслах, Ксюшка на диване, я в позе лотоса на полу. Смотрим телевизор.

- Президент объявил чрезвычайное положение, - говорит мама. Она хмурится, и мне хочется разгладить пальцами морщинки на ее лице. Вместо этого я хмурюсь тоже.

- Сколько должно сгореть леса, торфа, деревень, что бы все заволокло дымом? – спрашиваю я.

- Ситуация критическая, - говорит успокаивающе дядя Гена. - Пять областей горит.

В его словах нет эмоций - чиновник, но по тому, как часто он отирает со лба пот, я вижу, что и он боится.

Я сижу рядом с близкими: мамой, сестрой, кошкой и дядей Геной. Остальной мир исчез, растворился в дыму.  И ты растворился. Тотальное одиночество четверых людей и пятнистой кошки. Больше никого. Будто произошла ядерная война или другая глобальная катастрофа, которые так часто показывали  в кино, что она стала реальностью. Мы попали в фильм. И он вовсе не интересный. Душно и страшно, и мысль, как заевшая пластинка: “Когда это кончится?” Не в том смысле, что мы умрем….