Обухова Елена

i-50Пишу всю жизнь. Люблю Россию и люблю Украину, это родина моей мамы. Мои произведения можете посмотреть на сайтах: http://www.proza.ru/avtor/obuhova63 и http://zhurnal.siwatcher.ru/o/obuhowa_e_m/2sinjajakomnataprawosudija.shtml


Повесть “Плакальщицы”

отрывок

Люди-то все по-разному плачут. Кто кричит-плачет, кто тихо кулаком слезы вытирает, а кто в кармане луковицу раздавливает да и нюхает незаметно. Всяко люди плачут, и над своим горем всяко, и над чужим по-разному.

      …          …                 …

      Вечер. Тихо-тихо. Пахнет полынью. Вечер дремлет, дремлет. А как заснет – будет темная ночь.

      Аля идет домой. В окнах горит свет.

      Ярко желтые квадратики светятся в темноте. И Аля идет домой.

      И чего только на этом свете нет. Вот и плакальщицы тоже есть. Голосят и на похоронах и на свадьбах. А особливо над самоубийцами.

      Марея рыдает голосом – а глаза сухие и злые.

      Аля плачет и слезы в три ручья. А потом долго не может успокоиться. Слава Богу, хоть научила мать копейку зарабатывать.

      В деревне их любят. Зовут плакальщицами. Платят без жадности.

      Надевают Аля с матерью черные юбки. Надевают Аля с матерью черные кофты. Да надевают черные платки. И идет Аля с матерью к покойнику, и голосят они там с утра до ночи. А на третий день – провожают его на могилки, в глубокую яму.

      Обе высокие, худые, в черном.

      Марея голосит, подвывает:

      -…Ой-да, на кого ты меня покинул… да на кого сироту оставил… да подсекитесь белы ноги… да упаду с тобою рядом… да сырой землею засыпайте…

      А Аля громко плачет. А плачет – как поет. А слезы катятся.

      – Аля, ты горлом, горлом, а не сердцем,- учит мать.

      А у Али все сердце плачет.

      – Люди добрые, поглядите… ох, как я плачу и рыдаю… ох, как я сердце надрываю…

      Так и зарабатывает себе на жизнь Аля Кутя да ее мать Марея.

      А люди-то добрые – и не все добрые, а бывают среди них и худые люди, злые.

      – Не давайте, добрые люди, водки моей Али, беда будет с моей Алею,- просит мать Марея.

      А мужики для забавы подадут Але водки. Пьет она. А как напьется – начинает хохотать. То плачет, то хохочет. На свадьбе-то ладно, а вот на похоронах плохо. Все кричат, бьют Алю, гонят с похорон. А мать ее Марея плачет уж, старается и за себя, и за дочку.

      Вот так Аля Кутя. Аля… Скажешь ей:

      – Оля Кутя, куда пошла?

      Она головой крутит.

      – Не Оля… Аля… А-а-л-я-я…

      И имя произносит – будто поет.

      Вот такие у меня в детстве соседки были, Оля Кутя, да Зоя Кириллова – тоже дурочка Воскресенская. Так втроем и ходили мы по деревне.

      Зоя круглый год пасет гусей.

      – Зоя, что делаешь?

      – Гусей пасу, все гусей пасу.

      Зоя вдвое старше Али и вдвое толще Али. Очень набожна. Лицо у нее красное, глазки – щелочки, губы толстые, нос сплюснутый.

      Сядет Зоя на мою завалинку и говорит:

      – Сказали мне, что на том свете буду коз пасти. На этом – гусей пасу. На том – коз буду пасти. Сказали мне, чтобы отращивала ногти и зубы. Буду по горам лазить и коз пасти.

      – Кто сказал-то, Зоя?

      – Сказали мне во сне. И сказали мне днем.

      Зою в деревне тоже любят. Вечно ходит, то с куском пирога, то с яйцом, то с конфеткой. Днем пасет гусей, а весь вечер ходит по улицам да бормочет что-то.

      Подадут люди Зое конфетку и крестятся да молятся.

      – Воздай, Господи, мне сторицей, хоть небольшой, да чтоб поболее была, чем подала.

      И по простоте душевной смотрят на небо и думают: “Может, и грех, какой простит. Кто-о-о его знает”.

      А Зое и горя мало за чужие грехи. Подали – значит в рот. А не вкусная, – так выплюнет на землю, пяткой голой затопчет и скажет:

      – Во, Анастасия, пожалела добру-то дать, не вкусна конфетка-то.

      И дальше по улице бежать.

      Сидим мы вечером у озера нашего.

      – Хорошие люди – от бога, плохие – от сатаны. Так и живем…- Зоя вздыхает значительно.- Сатана черен и плохие люди душой черны, бог ясен – и хорошие люди светлы и ясны. Живем помаленьку…

      А Аля жалуется:

      – Заставляет меня мамка плакать. Будем, говорит, плакальщицами. А я не хочу плакать по слову. А хочу – когда захочу, а как захочу – так и заплачу. Говорила, бывало, мне мать Марея, плачь да повторяй за мной Аля, а я смеюсь да частушки ору. А она меня бьет, мать-то моя, Марея, почем зря. Тогда уж и плачу я. А она сразу петь да причитать начинает. Уж и научилась я у нее.

      Аля прижимает руки к сердцу, опускает глаза в землю и в голос:

      – Ох, надели на пальчик мне перстенек… а на голову черен платок… а волосы в две косы… а на шею мне узелок…

      И тут же ногами в черных калошах притоптывает.

          Ой, пойду я, утоплюся!

          Головою об пенек!..

      Так и вечеруем. Зоя лежит на песке и уже храпит. Аля частушки горланит. А я плачу, и так мне сладко плакать.

      “Утро. Люблю я утро. Проснешься – а день только начался. А впереди столько дел надо переделать. И душе радостно… И откуда берется, только эта работа, день-деньской крутишься. А глянь – вроде ничего и не делала… Люблю я утро, солнышко проснулось – и я проснулась, солнышко за работу – и я за работу…”

      Зоина мать встала, по двору прошлась. Гусей да куриц выпустила из сарайки, поворчала на последних.

      – Ишь, глупые, петуха-то боитесь… А ты, длиннохвостый, чего разбегался?! Чисто сумасшедший бегает за ними. Ишь, моду взяли, не несутся и все тут.

      Зашла она в избу, умылась колодезной водой, вытерлась вышитым полотенцем. Солнышку улыбнулась – и морщинки разгладились, разбежались. И привычно занялась своими делами домашними. Все споро, и чистенько получается у старушки. И приготовила, и покушала. Квасу из погреба достала. И попила его с удовольствием. Потом пошла, будить Зою.

      – Зоя, вставай. Утро в окне. Пора гусей на волю выпускать. Пора пасти гусей. Вставая, Зоя, вставай.

      Зоя глаза открыла и засмеялась во все горло.

      – Вот дитя неразумное. Вставай, покушай, да благославясь и за работу принимайся. И ведь каждое утро, как встанет, так: га-га-га, хохочет. Послал бог мучение мне, единственное дитя и неразумное…

      Старушка всплакнула, уголком платка вытерла сухие глаза, и пошла, кормить Зою.

      – Зоя, что ты мимо рта-то несешь… Зоя, не крути головой, ешь… Зоя, вытри рот, смотреть на тебя тошно… Зоя…

      И снова старушка в слезы. И так каждое утро. Каждый день…

      А Зоя уже выгоняет гусей.

      – Помолилась, Зоя?

      – Помолилась, помолилась…

      – Ну, ладно, с богом… Смотри, чтоб малые не закупались… чтобы коршун не унес…

      Гусей Зоя пасет за огородом, где озеро недалеко. Сядет на траву и поет песню, потом дремлет, дремлет – и заснет. А как проснется, снова поет. Гуси пасутся на травке. А потом как загогочут, как поднимут крик, да на озеро бегом. Там и плавают до вечера.

      А Зоя на берегу сидит и снова песни поет. А песни про то, что она на берегу сидит, а гуси в воде. Как напоется – начинает молитвы шептать. Много их знает Зоя, мать научила. И шепчет молитвы. А понимает ли чего?

      В обед к ней мать приходит. И узелок приносит. В нем хлеб, лук, картошка в мундирах вареная и в бутылке квас. И в баночке масло топленое.

      Зоя ест да чавкает громко. Старушка на нее смотрит, и глаза сухие вытирает. Зоя наедается и говорит матери:

      – Вот пасу. А господь-то видит. И говорит мне с небес: “Паси гусей, Зоя, паси”. И бог-то говорит мне…

      Старушка крестится, крестит Зою и идет домой. Зоя рассказывает гусям.

      Рассказывает-рассказывает и засыпает.

      И снится Зое… а может, и ничего не снится. Только Зоя улыбается. А как просыпается – хохочет.

      – Что тебе снится, Зоя?

      – Сны всегда мне снятся, божественные, – со значение говорит Зоя.

      – Что ты, всегда хохочешь, когда проснешься, Зоя?

      – Дак, как же… и там живу и здесь живу… Потому и радостно… Сплю-сплю и будто я в раю… и будто крыльев-то нет, а летаю, и так мне радостно летать… И будто боженька мой, тоже там и так ласково мне говорит: “Зоя…” Возьмет меня кто-нибудь, да и разбудит. И так мне хорошо – опять я здесь. Вот как. Ага.

      И Зоя улыбается.

      – Так вот со мной всегда. И там живу, и здесь живу.

      – А где лучше, Зоя?

      – Дак, везде хорошо.

      Вечер к нам приходит поздно. Долгий, ленивый. Тянется-тянется, ленится-ленится.

      Мы гоним гусей, гоним гусей домой.

      – Зоя Киркина! Зоя Дыркина! – дразнят мальчишки Зою на улице.

      – О, дураки-то навязались… о, – говорит она и улыбается.

      Зоя загоняет в ограду гусей. И мы сидим на завалинке. Мать Зои потчует нас квасом и рассказывает:

      – Ходит сегодня по нашей улице старик один. Говорят про него люди, удивляются. Пошла и я, с любопытством не пособилась. Приличный такой, худенькой, и с деревянным сундучком в руках, видно, что мастеровой человек. А чудной. “Хожу,- говорит, – по деревням и всем помогаю. Могу плетень подправить, дрова поколоть, крышу починить, печи переложить”. Всем помогает, а платы не берет. “Мне,- говорит,- там вернее зачтется”. Печь взялся перекладывать у Валентины Вахтиной. И рюмочки в рот не взял. Отобедал только, и все. А нам-то любопытно, видно, нагрешил за жизнь мужик, что совесть жить спокойно не дает. Мы собрались в горнице и смотрим, как он работает. Ладно, и со знанием дела печного. Ну, мы хвалим. Вот человек, мол, без всякой корысти, ходит и помогает нам, бедным да одиноким старухам. А мужик кирпичик к кирпичику кладет да молчит. Мы ему навелили стопочку наливки, выпил, не побрезговал. Потом закурил. “Если будете, как-нибудь, в церкви,- говорит,- так уж помолитесь за грешника великого, сына моего Сашку Дронова, покойничка. Худо ему там без людского прощения. Снится мне кажну ночь”. Покряхтел он, и стал работать. Теперь уж совсем молча, только глаза слезными стали. Мы тоже помолчали, повздыхали да и разошлись. А вот есть ли у него своя старушка, я и забыла спросить.

       – Божий человек,- сказала Зоя.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (9 голосов, средний бал: 4,22 из 5)

Загрузка...