Наталья Крофтс

Natalia CroftsРодилась в городе Херсоне. Окончила Московский Государственный Университет и Оксфордский университет. Автор многочисленных публикаций, в том числе в журналах «Нева», «Юность», «Новый журнал», «Интерпоэзия», «Работница», в «Литературной газете» и других изданиях. Живёт в Сиднее (Австралия).

Born in Kherson, graduated from Moscow State University and Oxford University. Poems have published in numerous Russian language periodicals, including journals "Neva", "Junost", etc. Lives in Australia.


Стихи "До новых катастроф"

ДО НОВЫХ КАТАСТРОФ     * * * Вслепую, наощупь, судьбу подбираем по слуху, научно трактуем причуды планид и планет. Подводим итоги. Как взрослые – твёрдо и сухо. По-детски надеясь на чудо. Которого нет.     ВТОРОЙ КОВЧЕГ   По паре – каждой твари. А мою, мою-то пару – да к другому Ною погнали на ковчег. И я здесь ною, визжу, да вою, да крылами бью... Ведь как же так?! Смотрите – всех по паре, милуются вокруг другие твари, а я гляжу – нелепо, как в кошмаре – на пристани, у пирса, на краю стоит она. Одна. И пароход штурмует разномастнейший народ – вокруг толпятся звери, птицы, люди. ...Мы верили, что выживем, что будем бродить в лугах, не знающих косы, гулять у моря, что родится сын... Но вот, меня – сюда, её – туда. Потоп. Спасайтесь, звери, – кто как может. Вода. Кругом вода. И сушу гложет с ума сошедший ливень. Мы – орда, бегущая, дрожащая и злая. Я ничего не слышу из-за лая, мычанья, рёва, ора, стона, воя... Я вижу обезумевшего Ноя – он рвёт швартовы: прочь, скорее прочь! Второй ковчег заглатывает ночь, и выживем ли, встретимся когда-то? Я ей кричу – но жуткие раскаты чудовищного грома глушат звук. Она не слышит. Я её зову – не слышит. Я зову – она не слышит! А воды поднимаются всё выше... Надежды голос тонок. Слишком тонок. И волны почерневшие со стоном накрыли и Олимп, и Геликон...   На палубе, свернувшись, как котёнок, дрожит дракон. Потерянный дракон.     АНУБИС ЕДЕТ В ОТПУСК   Он ждёт и ждёт. А их всё нет и нет. Он потирает лапки и зевает. И время, у порога в кабинет жужжавшее так зло, заболевает – завравшись и зарвавшись – застывает безмозглой мухой, влипшей в аллингит.   Анубис дремлет. Наконец, шаги – нетвёрдые. И робкий стук. И скрип тяжёлой двери. «Здравствуйте, голубчик. Входите» – зверь листает манускрипт.   А посетитель, немощный старик, бледнеет, разглядев его получше – сидит шакал, чудовище, посредник страны загробной, мук на много лет. И жалкий, грязный, тощий как скелет, старик тоскливо шепчет: «Я – последний».   На радостях шакал вильнёт хвостом – «Дописан каталог – вся желчь и сплетни, людские дрязги, вой тысячелетний… Какой, однако, препротивный том – подробная и тщательная опись. …А вам, голубчик, в третий каземат, там ждёт вас белозубая Амат».   Закроет опус. И уедет в отпуск на опустевший Крит – гонять котов, искать волчицу на руинах Рима… В наряде из несорванных цветов земля прекрасна и необозрима. Ни войн, ни смут, ни жертвенных костров. До новых рас. До новых катастроф.     * * * На развалинах Трои лежу, недвижим,                         в ожиданье последней ахейской атаки Ю. Левитанский   На развалинах Трои лежу в ожиданье последней атаки. Закурю папироску. Опять за душой ни гроша. Боже правый, как тихо. И только завыли собаки да газетный листок на просохшем ветру прошуршал. Может – «Таймс», может – «Правда». Уже разбирать неохота. На развалинах Трои лежу. Ожиданье. Пехота. Где-то там Пенелопа. А может, Кассандра... А может... Может, кто-нибудь мудрый однажды за нас подытожит, всё запишет, поймёт – и потреплет меня по плечу. А пока я плачу. За себя. За атаку на Трою. За потомков моих – тех, что Трою когда-то отстроят, и за тех, что опять её с грязью смешают, и тех, что возьмут на себя этот страшный, чудовищный грех – и пошлют умирать – нас. И вас... Как курёнка – на вертел.   А пока я лежу... Только воют собаки и ветер. И молюсь – я не знаю кому – о конце этих бредней. Чтоб атака однажды, действительно, стала последней.     * * * Крез, Галис перейдя, великое царство разрушит             Война, мой дорогой. Идёт война. Где ты – страна. И я – страна. Атаки. В окопах – поножовщина и драки. Бараки для солдат – а те не спят: клопы как мини-армии во мраке на них идут – отряд, ещё отряд – ряды неслышных полчищ кровососов. Война. Идёт война – пора доносов, несносных обвинений, взрывов, дрязг. И в клочья, вдрызг – сердца, надежды. Лязг упрёков, одержимость – без вопросов корить. И покорить. Не сдаться в плен.   Но это тлен, мой друг. Ты слышишь? Тлен. Закрой глаза. Замри. Молчи. Ни звука. Вот – древний лес. Покой-река. Излука. Испей воды волшебной. Всё забудь, как в доброй сказке. Мы пустились в путь, где ты – страна, и я – страна. Не станом свирепых армий – мы с тобою станем гостями, удивляясь новизне, как жители диковинных планет: «Как мог я жить без мира, без тепла, идя вразнос, твердя “моя взяла”, когда нам жизни выдано – в обрез? А я богат – богат тобой, как Крез. Как мог я не понять чужой страны. в нелепом состоянии войны».     * * * Я – жёлтый листик на груди твоей. Меня на миг к тебе прибило ветром. Вот и конец. И не найти ответа, зачем в тиши изнеженного лета поднялся ветер и, сорвав с ветвей, мне дал на миг прильнуть к груди твоей.     ЭВКАЛИПТ   Ты, конечно, забудешь и странное это безумье, непонятный, нежданный, смешной урагановый бред. Ты вернёшься в тот мир, где до слёз надрывается зуммер в телефоне пустом. И где найден удобный ответ   на вопросы зачем, по каким неизвестным спиралям нас несло через дни – чтоб, столкнувшись у края земли, мы друг друга с тобой беззастенчиво, бешено крали у стреноженных дней. И над нами шумел эвкалипт,   удивляясь неистовой страсти двуногих растений, что пришли в этот лес – и расстаться почти не смогли. Ты забудешь, любимый. И только останутся тени. Две счастливые тени – у самого края земли.     * * * В любой из масок – или кож – ты неизменно безупречна: спектакль хорош! Но вдруг замрёшь, нежданно понятая встречным, как беспристрастным понятым – до глубины, без слов и фальши дрожащих губ, до немоты... Скорей к нему? Но немо ты шагнёшь назад – как можно дальше от беззащитной наготы, когда – во всем, конечно, прав – твой гость, не вытирая ноги, придёт, чтоб разбирать твой нрав, твои пороки и пороги. Как театральный критик – строг, внимателен и беспощаден он составляет каталог в тебе живущих ведьм и гадин. Он справедлив. Отточен слог. Ему неведомы пристрастье и сострадательный залог – залог любви и сопричастья. И ты закроешь двери, чтоб свой собственный спектакль – без судей, без соглядатаев, без толп смотреть: как голову на блюде несут и, бешено кружа, в слезах танцует Саломея, как капли падают с ножа, как Ева искушает Змея, как Брут хрипит от боли в такт ударам, завернувшись в тогу...   А критик видел первый акт. Не более. И слава Богу.     АВСТРАЛИЯ   Мы уплываем – словно шаткий плот, чуть не слетевший вниз, в земную полость, когда планета ринулась вперёд – и древняя Пангея раскололась.   Мы на осколке – гости. Чужаки. Колёсами цепляемся за камни меж бесконечным морем и песками и чувствуем – на нас глядят веками теней тревожных тёмные зрачки. Живём в плену. Пустыня и вода. Звоним глухим, усталым абонентам…   Мне страшно оставаться навсегда в смирительной рубашке континента.   Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (8 голосов, средний бал: 4,00 из 5)
Загрузка...