Наргиз Хан

Меня зовут Наргиз и мне 25 лет. В свои годы я не могу похвастаться тем, что я именитая писательница или тем более, что внесла свой неоценимый вклад в мировую художественную литературу, но... Но я намереваюсь сделать это в ближайшем будущем. Самое интересное и парадоксальное то, что я начинала печататься ещё в детской газете "Класс" из моего далёкого детства со своими детскими стишками, а вон как всё обернулось. В настоящее время я никакой не писатель, а обычная портниха. Но при упоминании своей профессии, мне непременно вспоминаются слова моей доброй учительницы со всей серьёзностью однажды произнёсшей слова, которые запомнятся мне на всю оставшуюся жизнь: "Дорогая Наргиз, - говорила она, - Если ты даже выучишься в именитом университете и станешь квалифицированным банкиром, то это будет прекрасно - ты овладеешь престижной профессией, но то, что ты пишешь - это не профессия, а твоё призвание." И я хочу именно этого, чтобы писательство было моим призванием.


Роман "Останови моё безумие"

отрывок

− Жила-была на этом свете, на том же самом, где живёшь и ты, Влад, девочка-подросток с двумя смешными косичками. Неуклюжей, угловатой и некрасивой была та девочка. И не было у неё друзей или подруг. Все ровесники сторонились бедняжку, родители их не разрешали с ней играть. А девочка была совсем обычная, такая же обычная, как и все остальные дети. Только знала она уже тогда, почему играть другим детям с ней запрещено, почему нельзя им впутывать её в свои безобидные, но опасные для неё шалости. Знала, что сердце её − хрустальное.

Она пыталась найти для себя новые игры, чтобы скука, часто селившаяся в её маленьком сердечке, не умещалась больше в её хрустальном сосуде. И подаренный папой альбом для рисования с простыми, с первыми акварельными красками полностью изменил мир растущей малышки. Сначала она рисовала окружающее: заливисто смеющихся на поляне детей или неумолкающего пса на заднем дворе, отца, вырубающего дрова на долгую зиму и мать за скворчащей сковородой, сестру в упоении очередным рассказом из старшей школы, размахивающую руками в необычных для девочки жестах.

А потом попросилась в рисовальный кружок при школе, которую она не посещала из-за драгоценного сердечка в своей груди, бесцельно мечущегося в оковах рёбер. Отец с матерью совещались три дня, склоняясь к отрицательному ответу, и девочка совсем сникла, вынужденная отказаться и от такой маленькой неожиданно вошедшей в её жизнь радости. Но, то ли печаль в глазах дочери, то ли сердце, в эти дни особенно загромыхавшее в её груди достучались до слуха её родителей: они согласились. И несмышленая деревенская жительница, в которую она прорастала из маленькой девочки, замкнутая и неразговорчивая завела себе лучших собеседников − собственные картины, которые кроме неё, таковыми никто не считал. Престарелая учительница по рисованию снисходительно улыбалась дикому цветку и поглаживала её по туго стянутым косам, но воздерживалась от ненужной похвалы, потому как у родителей девочки всё равно не нашлось бы денег, чтобы отправить малышку учиться в город. Тем более ни к чему обнадёживать больного ребёнка.

Так и проходили дни дикого цветка: на просторе полян, на берегу своевольной речки, или в стенах. Их было много: стены родного дома, опекающие её с младенчества, стены маленькой пристройки у младшей школы, которые она посещала на время занятий рисованием, и высокие холодные стены больницы, чаще других мелькавшие перед мысленным взором но, ни разу не запечатлённые на живых картинах юной художницы.

Между тем она взрослела, − вздохнула я, продолжая свой рассказ. Не замечая реакции брата, со стороны можно было подумать, что он уснул под тихий шёпот своей сестры. Но я знала, даже не заглядывая в его глаза, что они широко раскрыты и внимают моему голосу так же, как если бы и они умели слушать.

− Сестра девочки успешно окончила школу и уехала учиться в город, а тринадцатилетняя малышка осталась в родном селе на попечении родителей, смутно и недостижимо мечтая когда-нибудь последовать примеру старшей сестры. Но проходили дни, а ничего в жизни девочки не менялось, только картины стали прозаичнее лишаясь их первой возвышенности с изображением людей с лицами, теперь девочка рисовала исключительно природу и животных, изредка удостаивая привилегии быть воплощёнными на холсте нетленной кистью незнакомцев. В пятнадцать, девочка была худенькой и нестройной, носила всё те же косички и косилась на «подруг» по возрасту с распущенными по плечи волосами и коротенькими платьицами. Её ужасно досаждали подведённые их глаза, и накрашенные губы − такое издевательство над любимыми для неё красками она не могла вынести с открытыми глазами. Но добрая мама, единственная слушательница дикого цветка, привыкшего к молчанию окружающих, объяснила «ещё маленькой» дочери, что у «тех девочек»  такой сложный возраст, в котором хочется быть красивыми для окружающих. Осеклась мама на последнем слове и неглупая дочь догадалась, что мать не хотела говорить своей малышке о мальчиках.

Дикий цветок больше не расспрашивал мать о таких пустяках и не ведал, что существует на этом свете, том, в котором живешь и ты, Влад, такое пронзительное и нежное чувство, как любовь. А в написанное в книгах девочка не верила. Она видела, как красива была её сестра, теперь редко навещавшая своих родителей и сестрёнку, видела, как много парней из деревни толпилось у их дверей в те вечера, когда всё село гремело новостью, что её сестра вернулась из города на каникулы.  Но, ни разу не рисовала, ни свою красивую сестру, ни симпатичных поклонников, слонявшихся без дела вокруг, и коих она считала неотёсанными и глупыми.

Именно в то время отец её уехал ненадолго в командировку в далёкую столицу, в которую девочка с хрустальным сердечком не мечтала повидать хоть однажды, даже в быстро рассеивающихся снах.  И было ей так грустно от этого, что совсем она стала безрадостной, но хандрила, молча и безукоризненно, затаив в себе возрастающую тишину своей души, которой не с кем было поделиться.

Отец скоро вернулся, но застал маленькую дочь в больнице, жену безутешно плачущей, а старшую сестричку дикого цветка проездом проведывающей больную сестрёнку и запыхавшуюся в домашних делах мать. После нескольких ночей дежурства около растрёпанной дочки в городской клинике, все родные немного пришли в себя и поуспокоились, возвращаясь к прежнему размеренному образу жизни, доверяя больную попечению добросовестных врачей. Только отец девочки ходил сам не свой, то ли от возобновившейся болезни дочери, то ли печалила его неведомая пока дикому цветку встреча в заоблачной столице.

Дни потеплели, солнце с милосердием вернуло в хилое тело девочки силы и тогда её отпустили домой. Щадя хрустальное сердце дочки, от неё утаили свои невзгоды смиренные родители, а загостившаяся сестра обхаживала бедняжку со всех сторон, отказываясь идти гулять серебряными деревенскими ночами. Теперь она часто рассказывала притихшей головке, покоящейся на перовой подушке среди своих двух косичек о красивом студенте с филологического факультета, делающего ей тонкие комплименты и задаривающего её дорогими безделушками, которые её родителям в жизнь не купить на годовую зарплату. И всегда безразличная к таким рассказам сестрёнка проникалась подлинным интересом к неизвестному поклоннику своей старшей сестры. Потому как та безоговорочно отказывалась показывать его фотографию: вначале из простой вредности, откладывая на потом заочное знакомство, а затем и вовсе заявив, что единственное фото осталось лежалой закладкой в какой-то книжке в её комнате институтского общежития.

Девочка смирилась и забыла, снова предаваясь любимой природе, которую так любовно переводила своими красками на холст.  Забыла, пока сестра снова не уехала в город, а родители не окунулись в повседневность, позабыв о недавней напряжённости в доме. Забыла, пока не наткнулась на лежалую закладку одной из книг книжного шкафа в их гостиной − чёрно-белую фотографию красивого молодого человека в строгом костюме с галстуком.

Душевный порыв или так подсказало её предательское хрустальное сердечко, но она забрала фотографию из книги и спрятала её под своей верной детским слезам подушкой. Под покровом тёплой ночи, под тихое щебетание птиц и редкий лай пса на заднем дворе, она вновь достала чёрно-белый снимок и вспомнила все достоинства «мужчины», так серьёзно и так пронзительно глядящего на неё с фотографии. Он казался ей взрослым, ужасно взрослым, для пятнадцатилетней девочки, а глаза его такие грустные и такие правильные только убеждали её в этом мнении. Она любовалась правильными чертами его лица каждую следующую ночь, в груди её постепенно расцветала приятная теплота и влюблённость к призрачному герою, с которым была знакома её счастливая сестра. Но чувствам своим она не давала названия, не задумывалась и о том, что этот безымянный принц когда-нибудь переступит порог её дома под руку с её сестрой и тогда…

 Ох, как же милая девочка была глупа!

 Но мысли-тюремщики стерегли её подростковые мечты, не давая ей ступить и шагу без преследовавшего по пятам образа молодого человека с чёрно-белой фотографии. Она даже не знала истинного цвета чарующих глаз, не представляла, какие на ощупь мерещащиеся шёлковыми тёмные волосы. Ей было всего лишь пятнадцать, и она не мыслила о неземной любви, но обрела беззвучного собеседника, слушателя, союзника.

 Но словно бы он мог её увидеть и осудить за неопрятность, она стала тщательней следить за своими поношенными платьицами и простенькими джинсами и хлопковыми кофточками. А днём возле речки, когда полуденное солнце обжигающими своими лучами отгоняло от не скрытой прохладной тенью воды любопытные глаза мальчишек-ровесников и девушек-завистниц, она расплетала свои длинные косы и долго-долго смотрела в тихую рябь своего отражения.

Много раз её руки просились нарисовать неосознанно полюбившееся лицо, но она пронизывалась страхом и недобрым предчувствием, прекращая рисунок, так и не начав его. Сколько белоснежных листов унесла с собою река − мозаику безупречного лица неизвестного героя взрослеющей девочки.

Может быть, её воды не выдержали силы такой тёмной тайны, и вышли из своих берегов только по этой причине?

Всё закончилось случайно. Случайно мать парящей во снах наяву девочки решила прибрать комнату дочери и сложить разбросанные книги в уголок стола.

Лежалая закладка…

Именно в таком положении находилась чёрно-белая фотография в любимой книге стихов дочери. И тогда не стихи привлекли внимание доброй матери, а этот неприкаянный снимок.

 Мать не стала расспрашивать дочь о фотографии, не придав этому должного значения, но вечером семья собралась вокруг большого праздничного стола, накрытого просто так без особой причины. Но так чётко врезавшимся в память девочки тем, что этот вкусный ужин украл у маленькой девочки ещё одну мечту, наряду с уже многочисленными грёзами, превратившимися  в лежалые карточки на книжной полке, и теперь её чёрно-белый принц воплощался в красивую закладку из папиной книжки.

Но разве это было самое худшее?

Отец сказал, что у неё есть кровный брат. Брат, который живёт в столице − сын, к которому он ездил совсем недавно.

Брат смотрел на неё с чёрно-белой фотографии…

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (40 голосов, средний бал: 4,70 из 5)

Загрузка...