Мищенко Татьяна

2WUzT7hRNw4Из увлечений – театр, книги. Пишу не так давно. Из достижений в области литературы – в 2015 году стала лауреатом Межрегионального литературного конкурса на соискание премии имени Игнатия Рождественского в номинации «Лучший творческий дебют».


Рассказ "Жили-были и... конец"

синопсис

Человек по имени Зина, психически неполноценна. С большим трудом обслуживает себя. Элементарные бытовые и житейские вопросы не разрешимы для неё. Мир для Зины это мама, крёстная и все остальные люди которых она не знает, не помнит. Зина крепко любит крёстную. Крёстная любит Зину и часто водит её в Церковь. Жизнь Зины как один долгий день, где нет вчера, сегодня, завтра. Однообразно всё. Память Зины – бессвязный набор событий, фраз, рассказов.

Однажды Зина заболела, и к ней пришёл доктор. Зина влюбилась в доктора. Когда она поправилась, доктор больше не приходил. Зина решила искать доктора, – выбежала ночью на улицу. Только где искать, не знала Зина. Да и потерялась, пропала навсегда.

отрывок

 

Быстро-быстро, пока мама не увидела, не услышала, не узнала, не почуяла, пробежать по длинному, чёрному, страшному коридору. В пещерном пространстве, отталкиваясь от стен, высоченного, уходящего в бездну потолка, корявого, неровного пола, слышится тяжёлая поступь непослушных ног. К ровным без изгибов потным ступням, сонным и по-утреннему ленивым, прилипает мелкий мусор. Скорее, скорее, туда, в мир, в котором всегда пахнет. Иногда вкусно, сладко, так, что нужно скорее кушать, иногда неприятно, нехорошо, тошнит. Туда, где светло-светло. Не так как всегда. Светло по-другому – ярко!

Подошла к светлому. Улыбнулась. Нельзя открыть все глаза. Получается смотреть, когда закрыть, и чуть-чуть подглядывать. Видно плохо, почти так, когда плачешь. Нужно что-то делать. Обязательно что-то делать! А, вспомнила! Карабкается на подоконник. Не получается. Пыхтит, сопит, возится с непослушным телом, – никак не совладать. Ах, как плохо! Ничего то она не умеет! Нужно плакать. Кода что-то не получается – нужно плакать. Она это помнит очень хорошо. Но плакать нужно, когда кто-нибудь видит. Плакать одной – вовсе необязательно.

Вспомнила! Скребя неприятным звуком пол, подтащила  расшатанную табуретку. Встала в полный рост. Качается вместе с табуреткой. Можно упасть, и тогда плакать. Но плакать нельзя – мама услышит. Большая поперечная дырка поделила старый, сто лет некрашеный подоконник, на две равные части. Образовавшееся пространство забито грязью, мусором, пылью, и делает больно. Перевалила тело из стороны в сторону, поелозила коленями, но больно не перестало. Забыла.

Высунув от усердия язык, повернула – открыла, потом опять – повернула – открыла. И просунула голову. Много, очень много! Ах, как много! Такие же, как то, из чего мама делает невкусную еду, которая застревает, и не хочет проваливаться, которую надо плевать, но мама не разрешает и ругается. Мелко-мелко затыкали по лицу, оставляя мокрое. Она улыбалась. Хорошо! В улыбку добавила голоса: «Ахыыыыыы…».

Форточка маленькая – лицо большое, – застревает. Хочется, чтобы всё лицо вышло куда холодно. Но не получается, застряла между рамами. Больно, но плакать пока не хочется. Лицо мокрое, а они все прикасаются и лижут и щиплют. Они говорят тихо, совсем шёпотом, но она понимает их. Она слышит и радуется, что они говорят с ней. Слышит, что они очень довольны, что она показала им лицо. Радуются, играют. Играют весело с ней. Она любит играть весело. Когда весело, тогда хорошо, приятно. И совсем не хочется плакать, и кричать, и бить ногами, головой, и сердиться.

Ещё они очень пахнут хорошо. Рот открывается сам собой, хватает густую вкуснятину. Хочется и хочется. Всё мало и мало. Отчего мало? Не знает. Мало и всё. Мама сердится, говорит – не надо жадничать. Она не знает как это, но ей всё равно мало. Всегда. Вот и сейчас стоит, несмотря на боль в коленях, несмотря на то, что по всему телу проступили маленькие острые. Совсем не похожие на тех, что за окном, – неприятные. Всю её истыкали, покрасили в другой цвет. Какой, она не знала. Знала что другой – нехороший, некрасивый. И ещё тело не как обычно. Оно мелко-мелко шевелится в разные стороны. И в ушах гудит. Сильно. Но всё равно она не уйдет, – будет смотреть.

Глаза уже смотрят как всегда. Мокрая холодь, с лица стекает вниз, делает холодно больше и больше. Протискивает руку. Не получилось – не проходит, застряла. Мешает. Убрала лицо, просунула. Она длиннее головы. Голова не может далеко, рука, может. Рука вся в мокром. А лицо наполовину, не всё. Потом другую руку. Уже знает, что голова мешает, уже всё поняла. Потом придумала две руки. Приятно и смешно. Только больно. Форточная перегородка заставляет противно стонать: «Ааааааа! Ооооо! Ыыыыыы!». Никак не усмирить, не уговорить.

– Зина!

Испугалась. Испугалась сильно. Когда кто-нибудь – любой так говорит «Зина!», нужно повернуться, всегда нужно повернуться. Иначе рассердятся. Мама всегда сердится лицо злое, она кричит: «Ты что, глухая? Зову…зову…зову….зову…». Но она повернуться же не может! Не может быстро. Нужно убрать руки, потом только встать туда, где сидят. На ней нельзя вставать, и мама сердится поэтому. Но если не встать на которую сидят, можно упасть, и будет больно не так, как делала старая деревяшка кусачая. Выпростала из форточки руки, встала на табуретку. Мама держит, где спина. Мама боится. Мама всегда боится. Когда боится – пугает Зину:

– Сколько раз говорила – не вставай на табуретку! Свалишься, всю морду разобьёшь! Горетымоё! Сколько раз говорила, – нельзя форточку открывать! Нельзя. Поняла? Поняла или нет? Простудишься! Горетымоё!

Громко закрыла. Повернулась, смотрит страшно. Так, когда нужно бояться. Зина заплакала. Когда плакать – мама вначале сердится ещё больше, но потом, говорит:

– Перестань реветь. Я не ругаюсь. Только запомни – в окно нельзя высовываться. Поняла? Поняла, я спрашиваю?

Потом уже не будет громко. Тихо:

– Иди, умойся. Помой руки и лицо. Помнишь где лицо? Покажи мне, где нужно мыть. Зина, ты слышишь меня? Покажи, где нужно мыть!

Молчит, потому что забыла. Знала и помнила когда была там, где светло, теперь боится показать не правильно, и мама рассердится.

– Вот, – шлёп, шлёп, шлёп, быстро, там, где пониже, чем можно смотреть. Рукой мама. – Вот! Вот это лицо! Его нужно мыть. Вода! Ты помнишь воду? Открой кран. И помой вот это, – шлёп, шлёп быстро рукой, не больно. Там где смотреть можно и всё видеть. Где рот.

Рот Зина помнила всегда. Он ей нравился. Он был очень красивый. Яркий, и блестит. Блестит когда мокрым внутри сделать на рот, и тогда блестит.

– Иди уже. Ну, иди! Ойгоретымоё! Ванна! Где ванна? Ай, ладно сама тебя умою. Уж проще самой сделать. Тебя пока дождёшься – вечность пройдет. Тебе ведь шестнадцать лет уже, а ты так ничему и не научилась! Пошли. Горетымоё!

Мама взяла за руку. За ней нужно идти. Идти и тихо. Чтобы не рассердилась. Она помнит, что её называют Зина, Горетымоё, и ещё запомнить нельзя – сложно. Она иногда помнит. Иногда нет. А теперь вспомнила! Ещё она называется Наказаниемнезагрехи. Зина не любит, чтобы её так звали. Мама называет её так, когда есть тётеньки. Когда тётенек нету, она – Зина и Горетымоё. Тётеньки красивые, добрые, мама им делает заказ. Мама говорит – заказ. Делает заказ тоненькими палочками, острыми – больно. Очень больно. Зина плачет, когда палочкой тыкать. На палочки, нужно делать из круглого со всех сторон. Из круглого – тонкое, длинное, тянется. Палочки делают быстро-быстро, и получается тётеньке заказ. А тётенька радуется. И мама радуется и Зина.

Когда тётенька приходит, она боится Зины. Она не смотрит. Глаза убегают. Лица не видно, и глаз не видно. Тётенька не может смотреть.

Зина уже знает, что её боятся. Все. Всегда. И она хочет, чтобы не боялись, она улыбается. Ещё приносит красивые посмотреть – мягкая в голову нужно, чтобы красиво. Тянется и не тянется. Похожая на то, что высоко, там, за окном, ярко светит – смотреть нельзя. Когда не светит, тогда мокро или мелкие крупки. Бывает, что просто не светит. Не греет не тепло. А её мягкая, которую в голову, светит всегда.

Ещё мягкий, красивый, грустный. Мама говорит, что у него на голове большие уши, а Зина знает, – это не уши, это – глаза. Зачем большие уши? А вот лишние глаза не помешают. Можно всё рассмотреть. Внимательно. Зина знает, что она невнимательно всё смотрит, и за это её ругают. Но у неё нет таких больших глаз. За глаза трогать нельзя – ему очень больно. Он плакать будет. Показывает издалека. И когда тётя тянет руки: «Что это у тебя, зайчик? Дай мне поиграть…», – бьёт тётю по рукам, прячет и плачет.

Его нельзя трогать – ему больно. Но когда не просят, и не протягивают руки, не берут за глаза, тогда можно – смотри.

Ещё есть круглый, как то, из чего мама делает заказ. Он высоко может до потолка, когда его заставить, сильно – он сильно до потолка. Когда не трогать он молчит.

– Что там у тебя? – говорит тётя. – Мячик? Ой, какой хороший мячик!

То, что высоко может, мячик, она даёт тёте. И тётя делает ему высоко, он от пола бум, бум, бум, и смешно. И тётя больше не боится. Она смеется. Потом даёт вкусно. Но мама не разрешает.

– Ох, зря вы её балуете. Привыкнет – требовать начнёт. А мне с моими доходами, конфеток не купить. Да и нельзя ей – и так зубов нету.

Потом мама сердится:

– Зина, не мешай!

И они долго с тётей говорят. Зина сидит на диване и слушает. Мама трогает тётю, делает её лентой. Потом берёт то, что можно делать на бумаге, только по бумаге, если по стене, или на столе, или на себе, – мама ругается. Полосу или завитки, или просто так. Мама делает тем, что можно делать завитки и всё такое, и всё время говорят они с тётей.

– Так чё уж теперь, куда её сдашь? – мама говорит. – Этомнезагрехи. Я ведь от женатого родила… Рукавчик какой делать будем? Как в журнале или в три четверти?

– Вы что посоветуете?

– В три четверти. Молодая была – дурочка. Думала – любит меня, хотела ребёнком привязать. А он как узнал, что беременная, так и пропал. Ирод окаянный.

– Да, в каждой избушке, свои погремушки, – весёлая тётя говорит.

– Воротничок думаю стоечкой сделать. Вы как на это смотрите?

– Отложной всё же лучше, мне кажется. А вы как думаете?

– К этой моделечке больше стоечка подойдёт. А вообще хозяин – барин.

Другая тётя вовсе не смотрит. И не делает круглым бум, бум, чтобы до потолка. Она отворачивается. Ей не хочется показывать яркое, которое всегда светло, и не хочется показывать тёплого у которого глаза. Мама делает её маленькой ленточкой, потом пьют чай. Вкусное тётя не даёт. Зина обижается, и уходит смотреть в окно.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (4 голосов, средний бал: 3,75 из 5)

Загрузка...