Михаил Неведов

IMG_9346Родился в Тарту, но большую часть детства прожил на Волге, чем зачем-то горжусь. Увлечения мужские, ничего особенного. Не прочь порыбачить, с металлодетектором по лесу походить, на военных игрищах пострелять. Правда, бывают периоды, когда мне все осточертевает, кроме новостей. Вот тогда и пишу. И так уже лет эдак с пятнадцать. Университет бросил – не смог учиться на иностранном языке. Работаю, кем придется. Есть сын. Есть друзья. Все, словом, есть.

I was born in Tartu, but spent my childhood on the Volga and am somehow proud of that. Most of the time my mind is occupied by all those masculine sports, like fishing and shooting. But sometimes it happens that I'm bored by everything except news. Then writing is only thing I can stand. So it has continued for 15 years. I failed university because of the foreign language and am making a living on whatever comes along. I have a son. I have friends. I have everything, I guess.


Рассказ "Бракованная деталь"

Сорокалетний Владимир был на хорошем счету на шведском заводе в своей родной глуши. Прилежный и гладко выбритый, он выглядел ни старше, ни младше своих лет, был высок и сух, его рабочая одежда была чиста безукоризненно,  морщины  лица  были какими-то очень светлыми и прямыми. В его маленькие мутные глаза было неприятно смотреть, так как они были красные и слезились, от чего у его собеседника невольно начинались предслезные спазмы. Десятилетие труда не сделало ему карьеры, так как ее делают больше языком, чем руками. Владимир охотно помалкивал и ухмылялся чему-то своему. Может быть, приятной мысли, что он не хуже, чем немецкий станок. Машины он ценил, считая их лучше и надежнее людей. Людей считал подлыми и хитрыми, боялся и сторонился их.

  Свой фрезеровочный станок он чистил при первой возможности. Станок был немолодой, а потому с характером, как все машины в возрасте, и это развлекало Владимира. 'Шалишь', говорил он с усмешкой, если станок разливал лужу эмульсии на пол.

К удачным деталям он питал опекунские чувства, мысленно представляя их будущее при деле, а к всевозможному браку испытывал отвращение, точно к виду источенного кариесом зуба. Когда он принимался за дело, ему становилось радостно на душе от ощущения, будто бы уже наверняка нельзя сказать, где он, а где механика.

На обеде Владимир довольствовался лишь хлебцем с сыром и кофе 'для смазки', тоже из соображений, что хорошая машина должна быть экономичной, а не жрать три раза в день. На чужие тазики с пельменями он поглядывал с ухмылкой и иногда говорил что-нибудь: 'Любо-дорого поглядеть, как ты ешь...'

Он так обращался к людям, что было непонятно, хорошее он думает или плохое. Особенно много он комментировал бригаду механиков, двоих седых мужиков с радиоантеннами на наушниках, которых презирал за уклончивость и которым ласково говорил: 'Муравьишки'...

В свободное от работы время Владимир смирно сидел перед телевизором, едва ли о чем-нибудь думая. Семьи у него не было, как не было ни вредных, ни здоровых увлечений. Единственным его дорогим другом был старый Опель, тоже имевший характер. 'Ну, отвези меня куда хочешь', говорил ему Владимир, и тот всегда вез его на завод. Единственным близким ему человеком был сводный брат, благополучно устроившийся в Англии. Тот почти ежедневно названивал и говорил что-нибудь: 'Купил себе новый телевизор в полстены размером. В старый, представь, дочка кинула лучшую вазу. Я тебе говорил у меня коллекция ваз?'.

  Когда-то, в первые месяцы на этом заводе, Владимир любил все, что происходит после работы, и ненавидел все в своей работе. Он был совсем молодой баловник и каждый рабочий день переносил при помощи мысли, что он последний на этом заводе. Одних только стихов им с Надеждой не хватало, но квалификации кроме стихов у него не было. Опасение, что его призванием может стать роль неумытого придатка к станкам, постоянно провоцировало его на бунт. Полсмены он пьяный спал пьяным в бане, потом приклеивал башмаки старшего по смене к полу и изобретал в раздевалке шутливые капканы для следующей смены. Однажды он обнаружил, что если во время обработки сдвинуть защитную дверцу станка, то сразу летел какой-то необходимый размер. Полдня механики и мастера совещались у расстроенной машины, а Владимир гулял в литейном цехе и приставал к литейщикам:

'Мужики, вам тут все понятно? Если че будет не ясно, спрашивайте. Не стесняйтесь'...

Один, с ожогом вместо брови, рассердился:

'Че ты на завод приперся, в цирк иди'...

'Врач сказал, организму металлов не хватает', ответил Владимир и взглянул с таким вызовом, что тот не выдержал и отвернулся.

На бланках для регистрации бракованных изделий он писал стихи:

'Уголек моей сигареты освещает

Своим бледным светом в

Памяти твое любимое лицо'...

Время, когда он стал серьезно относиться к своему делу, была порой невыносимых любовных переживаний, которое оставило ему в наследство тик и кошмарное воспоминание об улице, по которой он несся, желая собою жертвовать, но было уже не для кого. Смутно, но запомнил ванною комнату, где Надя с размазанной по щекам тушью сказала: 'Наш ребеночек родится пьяный'...

У Владимира получалось вспоминать только вещи, и если люди присутствовали, то как фотографии чужих тетушек, до которых ему нет дела .

'Я счастливый человек, но доказать не могу!

Я ненавижу свою работу, я ненавижу свою жену!'

Писал он в то время на замасленном бланке.

Потом его память становилась тусклее и тусклее. Казалось, он бредет по темному тоннелю с угасающей лампой в руке, где совершенно не на что оглядываться. В его последнем стихе, который он написал на бланке для одобренных изделий, были такие слова:

'Звон в ушах стоял от фрезы,

Я тобой уже не грезил!'

Настало время, совершенно лишенное всяческих переживаний, когда настоящей жизни он уже не видел ни в рабочее время, и ни после. Теперь она с визгом рождалась в недрах станка под мутным от эмульсии стеклом дверцы. Только об этом было приятно думать.

  В понедельник через фрезеровочный цех продвигалась, а временами стояла и топталась, шведская делегация. На заводе их было принято недолюбливать. Начальство по прибытию таких гостей с перепуга садилось на погрузчики и ехало на склад строить ящики. Владимир не замечал их, и на этот раз не обратил бы внимания, если бы не один замечательный человек среди них. Это был маленький энергичный старик из ветеранов труда в модном рабочем комбинезоне, которого за выслугу лет привезли с собой владельцы компании. От него не было совершенно никакой пользы, потому как он давно отстал от технологий и вообще умом, и единственное, в чем он мог еще себя проявить, это забота о инструменте. Сперва он держался группы, но потом, не выдержав подозрительной симфонии, влез на станок и стал наблюдать за работой ножей.

'Замечательный  человек', подумал Владимир, засмотрелся на него, гадая, разберется или нет (Владимир про себя держал пари, что дело в паллете). Потом сладко подумал: 'Меня бы высоко ценили в Швеции'. От рассеянности таких мыслей он криво насадил головку пневматического пистолета на гайку. Раздался шум соскочившего с граней инструмента. Гайку несколько помяло. К нему живо подскочил его любимый швед, выхватил пистолет и начал лаять на плохом английском, вперемешку с умопомрачительным русским.

  - Да ничего страшного, гайки у нас не в дефиците... - утешал шведа Владимир, но иноземец никак не утихал.

Швед выдвинул предположение, что отношение к гайке показывает сущность человека и ценность его как работника, и что если рабочему нельзя доверить гайку, то и речи не может быть о том, чтобы ему доверять сложную, компьютеризированную машину.

  Сперва Владимир и не принял слова старого дурака близко к сердцу. Тем более что над ним особенно не подшучивали. Быть в центре внимания он жутко боялся.

Сам швед забыл о своей гайке сразу после того, как вышел из цеха с приятным чувством, с которым сразу и пообедал.

Однако после смены, уже в раздевалке, Владимира вдруг с головой охватила тревога с неудобным ощущением под сердцем. Вечером в полутемной комнате, озаряемой экраном телевизора, его стали беспокоить вспышки воспоминаний - он начал наблюдать непривычно яркие виды из прошлого, из молодости и детства. И он улыбался, когда видел, как пятилетним собирает из конструктора луноход, или пугался, видя, как десятилетним взбирается на тополь с огромными сухими ветвями. Он слышал запах, чувствовал вкус, боялся высоты, вскрикивал от угрызений и позора.

Поздно вечером позвонил хмельной брат и сказал:

  - Пью коньяк... Знаешь, что я тут подумал: машину пора менять. Как там у вас, если на дорогой машине к вам приеду, не украдут? Хочу себе мерседес эр класса. Есть у вас там такие?..

  Неделю Владимир нечем не выдавал процессов, происходящих у него в душе, но в пятницу явился на работу несвежий, с темной щетиной на мятом лице, как если бы всю ночь мучительно не спал. Ко всему его одолевал сильный кашель. Ему со вчерашнего дня казалось, что в горле засела металлическая стружка, и он пытался ее то сглотнуть, то как-нибудь переварить на месте. Уже с утра ему никак не стоялось за станком, и он делал много бессмысленных движений, чем сразу стал отличаться от механики, которая исполняет только нужные. Прежде он всегда стройно стоял перед машиной, теперь же то и дело оглядывался по сторонам, искал чьих-то взглядов, пытался кому-то улыбаться...

Рядом стоял заводской стол с деревянной поверхностью, залитой маслом и изрубленной. На этот стол Владимир с самого утра клал металлическую стружку, которая напоминала ему космических гусениц. Кашляя и стукая себя в грудь, он нарушил автоматику движений, стал путаться и, наконец, допустил курьезный промах, простительный только новичку. Он настежь отворил защитную дверцу станка еще до того, как зажглась красная лампа. Его окатило мыльной эмульсией, а станок прекратил работу, не закончив деталь. И Владимир уже приготовился ее отбросить, как вдруг заметил что-то подозрительное. У детали были особенности. Формами она казалась правильной,  пострадала поверхностью, которая удивительно напоминала собой перьевой покров. Владимир тут же подумал: 'Красивая, как уточка или павлин', - и положил деталь на стол к космическим гусеницам.

  Дерево рабочего стола было местами черным от какой-то смоли, местами нежно белым от свежих ран, древесный узор был подчеркнут машинным маслом, и чего только тут не было вбито, и гвозди, и скобы и даже гайка на восемь. Картина этой замученной столешницы стала вибрировать и испускать муторную музыку, от которой У Владимира произошел упадок сил. Угнетал вид мутного стекла и 'звук боли металла'. 'Зачем резать живое!' подумал он и вышел на улицу, присел на скамейку у ангара и закурил. Левая нога отнималась и исходила коликами. Ветер за углом обдирал жесть, а тут человеку было тепло на мартовском солнце. Слева проходила железная дорога и редкой стеночкой вдоль нее росли деревца, но Владимиру почему-то казалось, что там река и что оттуда тянет рыбой. За парковкой был весенний простор, вдали стояли красные автобусы и какой-то автосалон. Проскочила мысль: 'Беги не хочу, через поле и в лес, зайчиком, и чего я тут в тюрьме!' На парковке среди многих машин стоял синий форд с разбитой фарой, и Владимиру вдруг стало невыносимо гадко это видеть, точно это была не фара, а вырванный человеческий глаз на жиле.

  По реке пронеслась электричка, и Владимир пошел в цех, однако работать больше не стал, а взял бракованную деталь и пошел к контролеру.

  Кабинет контролера был маленький и светлый с одним пластиковым окном, смотрящим во фрезеровочный цех. Сам контролер сгибался над измерительным устройством. 'Чистенький какой', подумал Владимир и взахлеб закашлял, постукивая себя в грудь.

  - Детальку измерий, - попросил он и звучно попытался сглотнуть стружку.

  Контролер разогнулся и взглянул на вещицу.

  - Это брак...

  - Да, я сам вижу, но только я так подумал, что может быть те самые размеры, которые нужны для работы, может быть сохранились, то есть те, что соприкасаются с работой... Дело в том, что вещь по сути хорошая. Хотелось бы, чтобы она поработала, как живая...

  Контролер выслушал его с улыбкой, внимательно на него глядя, и замотал головой.

  - Выбрось, - сказал он и нагнулся над прибором.

  Выходя из кабинета, Владимир выругался.

  - Сам ты брак... Чертов измеритель... - и направился к старшему смены.

 Тот посмеялся и в шутку назвал его «браконьером», как называл новичков.

  После обеда Владимиру наконец стало чуть проще на душе. Ему казалось, что он весело пошутил насчет детали и теперь был доволен. Иногда он смеялся вголос. Особенно громко он смеялся, если кто-нибудь проходил мимо, чтобы и те разделили его веселье. По радио проиграла песня о коне и поле и сообщила Владимиру возвышенное томное чувство. Ему впервые за долгое время захотелось написать стих, который бы тоже всем сообщал такое нестерпимое чувство или даже еще более сильное. Он попробовал слепить какие-то слова, но ничего не выходило, так как из-за мельтешения не получалось додумать ни одну мысль, и он удовлетворился лишь рифмованным бормотанием. Если он видел гусениц только на периферии зрения, то они начинали ползать по всему столу, а некоторые падали на пол, где невообразимо страдали в металлической пыли и масле. От этого Владимиру вновь сделалось дурно. Одна из гусениц вскарабкалась Владимиру по волосатой ноге до самого паха и чего-то там копошилась. Владимир ожесточенно чесался, морщил лицо и скрежетал зубами. Это назойливое существо доставляло ему столько неприятных ощущений, что ему, в конце концов, пришлось всю работу проделывать одной рукой. Потом он догадался, что все неприятности исходят от стола, и решил от него избавиться. Битый час он возил стол по цеху, не зная, куда его приткнуть, так как он везде мешал и везде был не к месту. В укромной комнате для теста Бринелля он застал двоих седых механиков, которые зачем-то отвернули от него монитор компьютера...

Вскоре этот стол стал всем мешаться, и на Владимира закричали. Тогда он подумал, что стол подлый, как вообще все живое, и решил спрятаться от него в натопленной бане.

 В бане он полтора часа сидел с открытым ртом и глубоко дышал над раскаленными камнями, чтобы расплавилась заноза в горле. Потом полуголый в раздевалке, с красным от ожогов лицом, говорил мужикам, закончившим работу.

  - Собачонки шведские! Может те самые места, где эти размеры сидят, целехоньки остались... Чего ей так жить без смысла, поработать надо на славу... Пожить!

  Мужики, послушав его и поняв, что он едва шутит, засмущались и разбрелись. Остался лишь литейщик Сергей, которому вообще все печальное и болезненное было близко по духу. Новым рабочим Сергей всегда говорил: 'В том году станок одному голову раздавил' или 'С мастером вам повезло, сука еще та, подержит испытательный срок и новых наймет'... Его лицо по причине плохой кожи и тусклого освещения казалось Владимиру фиолетовым. Сергей выпучивал глаза, облизывал надломленный передний зуб, быстро кивал, едва слушая, потом спешил сказать свое:

  - Слышал премию не дадут? Всем снимут, коллективное наказание, как у фашистов. Много брака с Швеции пришло, чей не знаю, но ваш. На что жить, не ясно. Видел, как я фару разбил? Не знаешь, сколько стоить будет? Шеф себе Вольво купил, видал, патриот хренов, думает шведы его за это любить будут...

  - Я тоже говорю, - радовался сочувствующей душе Владимир, - что вещь как живая, ей жить надо, ты ее работать заставь, она крылья распустит!

  - Кто распустит крылья? - спросил Сергей и облизал сломанный зуб.

  - Ну, деталь эта...

  - Ты бухой? Че морда красная?

  - А ну тебя, - отмахнулся Владимир, спрятал деталь в сумку и быстро засобирался.

  На коленях перед унитазом, он зубной щеткой пытался достать занозу в горле, но рвотные спазмы не позволяли. Потом он ел хлеб, чтобы протолкнуть ее, как рыбью кость. Все было бесполезно. Позвонил брат из Англии и долго жаловался на жену, которая заказала мебель из ореха, тогда как он хотел из дуба. Владимир, не слушая брата, включил телевизор и прилег на кушетку. В полудреме ему привиделся завод во всех подробностях, и он ходил по нему и старался приступить к работе, но его почему-то не замечали, точно он был дух. Здесь ему везде было не место. Это было невыносимо, хотелось рыдать и молиться. На его станке работал ребенок и все делал правильно. И тут Владимир упал на пол и стал извиваться от горя в масле и металлической пыли. Возле него страдали космические гусеницы. Они взбирались друг на друга, все из холодного пластилина, потели, открывали рты, чтобы пищать, но на это не было сил.

 К утру в понедельник председатель домашнего товарищества и мужик с заячьей губой взломали дверь. Владимира нашли в углу в кухне, где у электроплитки тлел плакат. Он сдвигал и раздвигал колени, щетина у него поседела. На плите лежала растерзанная деталь, из которой торчало поломанное сверло и штопор. Вошедшим Владимир протянул руку, точно прося милостыню, и хрипло пробормотал:

  - Гайку нашли? И где только ваши хваленые стандарты!

Затем громогласно проорал:

Не приемлем ни смерти, ни вечности,

Ни конца, ни бесконечности,

– Душа не терпит условий,

Душа не терпит расставаний!

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (86 голосов, средний бал: 4,85 из 5)
Загрузка...