Миляев Сергей

СМ У СТЕНЫ 2Родился в Усть-Каменогорске, Казахстан. Там же начал публиковать свои первые стихи и прозу. Был признан лучшим молодым русскоязычным поэтом Казахстана на фестивале "Жигер" в конце 80-х. Автор пяти книг стихов и прозы.

He was born in Ust-Kamenogorsk, Kazakhstan. There he began to publish his first poems and prose. He was named the best young Russian poet of Kazakhstan at the Festival "Zhiger" in the late 80s. Author of five books of poetry and prose.


Новелла "Вранглер и Джойс"

                       Осилив Джойса, Вранглер выдохнул из себя горячий воздух победы и еще раз взвесил на ладони увесистый кирпич.

–  Ну, вы, блин, ирландцы, даете! – поделился он своим восторгом с портретом Боно из группы «U2 » на стене. –  Вам только повод дай показать характер!

«Улисса» Вранглеру подарили еще весной, на скромное пятидесятилетие. Немногословный, лохматый и большой, как таежный медведь, он только и смог тогда вымолвить «ого!»  –  уж слишком тяжелой и толстой показалась ему книга с примечаниями.

– Спасибо, братцы! Надо же, девятьсот восемьдесят три страницы! Лев Толстой отдыхает!

– А то! – гордо вскинул голову Бонзо, в прошлом тоже меломан, хиппи и пацифист. –  Это тебе не журнал «Ровесник»!

– К Дню независимости осилю! – пообещал Вранглер другу детства, бывшему барабанщику. – А теперь все к столу! Как там говорил Джим Моррисон? Правильно, он говорил, что трезвость отвратительна и она разделяет людей. Короче, ледяная водка на облепихе! И пельмени! Пельмени!

– Что-то ты у нас никак не облезешь, Вранглер, – с тайной завистью сказал юбиляру Биг-Бит, добродушный толстяк с лукавым прищуром и почти уже лысым черепом. –  Как-то даже неприлично в твоем возрасте ходить с рокерской прической.

– Концепция! –  скромно отшутился Вранглер. –  Плюс конституция.

– Ты еще гимн СССР вспомни! –   хрипло заржал бывший бас-гитарист Фанк, все еще в меру длинноволосый, но болезненно сухой и морщинистый от  трудовой усталости и вредных привычек.

– Да нет уж, лучше мы споем «All you need is love»! –  кивнул юбиляр на портрет Джона Леннона над стареньким диваном. –   Все помнят текст?

Свое прозвище Вранглер получил в прошлом веке, когда работал на заводе химволокна электрослесарем и наконец-то накопил деньги на настоящие фирменные джинсы. «Wrangler»  –  именно так они и назывались. Электрогитара «Eterna De Luxe» у Вранглера  уже имелась –  но не личная, а заводская, с крупным инвентарным номером на грифе.

«Вечные странники» играли на танцах в городском парке, на конкурсах художественной самодеятельности, выпускных вечерах и даже на свадьбах. И не только комсомольские песни и хиты советской эстрады. Основную часть их репертуара составляли собственные произведения в стиле «хард-рок». О любви и рабочих окраинах. О силе добра и свободе. О джинсах и детях цветов.

Длинные волосы Вранглер отрастил сразу после школы, да так с ними и остался по жизни. А в двадцать лет, сказав социуму «goodbye forever», окончательно ушел на вольные хлеба, подальше от быстро состарившихся и рано потускневших ровесников –  с их мещанскими привычками, неиссякаемым конформизмом и постоянными разговорами о деньгах.

В двадцать два Вранглер встретил на танцплощадке Марину, и они поклялись друг другу в верности в первую же ночь любви –  под музыку группы «Pink Floyd».

Своих сыновей-погодков счастливые родители назвали в честь героев рок-н-ролла: Робертом и Яном. Но когда они выросли, жить рок-музыкой и философией хиппи категорически отказались. О чем еще раз пошутили за столом юбиляра.

– Мир вас ловил, но не поймал! – весело объявил родителям и гостям Роберт, начитанный очкарик. –  В наше время это невозможно –  мы сейчас все на крючке. Капитализм, в рот ему пулемет!

– Да, предки, жаль, что ваша эпоха так быстро канула в Лету! –  поддержал старшего брата Ян,  раскованный парень с модными татуировками и серьгой в ухе. –  Но без вас не было бы нас – факт!

Теперь они занимались в больших городах настоящими мужскими делами. Роберт –  главный энергетик завода пластмассовых изделий. Ян – модный столичный фотограф глянцевых журналов и web-дизайнер.

Вранглер еще раз подмигнул Боно, вытащил из ушей беруши, в который уже раз  взвесил на ладони кирпич Джойса. Группа «Оральные контрацептивы» гремела и рычала в лучших традициях  панк-рока. Время дежурства подходило к концу, и звукорежиссер репетиционной базы показал фронтмену Ирокезу растопыренную пятерню. На языке жестов громкой, как прокатный цех, рок-индустрии это означало следующее: «ваше время истекает, господа панки, осталось ровно пять минут, закругляйтесь».

– Если на тебя направлено дуло пистолета и стрелки циферблата, совершенно не важно, кто ты такой! –  философски говорил Вранглер каждой новой команде. И текучка кадров на его базе была минимальной. Все уважали Вранглера за то, что он уважал других и никого не учил не только петь и играть, но и жить.

Набросив дождевик, Вранглер вышел на свежий воздух, в промозглый октябрь. Природа давно уже отпустила тормоза: наглый осенний дождь лил и лил, как в дни Потопа, хотя все еще стеснялся перейти в мокрый снег.

– Не угостишь даму сигареткой? –  вышла на воздух вслед за Вранглером девушка-панк лет семнадцати по прозвищу Птаха.

– Да угощу, жалко, что ли? –  добродушно улыбнулся бывший кумир городских танцплощадок. И протянул девушке с густым пирсингом на лице пачку сигарет.

– А можно две?

– Да можно. Лишь бы в кайф и во благо.

– Как тебе, Вранглер, «Оральные контрацептивы»?  –  с панковским задором спросила Птаха, затягиваясь халявным «Marlboro». –  Круто, ага?

– Да пусть себе играют, что хотят! –  добродушно улыбнулся Вранглер. – Мне тут многие группы не нравятся, и что теперь? Я старый рок люблю. Когда он еще был добрый и мелодичный.

– Нафталин, что ли?

– Ну, для кого как.

– И давно живешь на этом свете? –  не отставала Птаха от человека, осилившего не только тридцать лет независимости, но и многословного Джойса.

– Давненько.

– Охренеть! А звуком сколько рулишь?

– Да года три с половиной рулю.

– Ого, мне четырнадцать было!

– А мне сорок семь.

– Как моему родителю сейчас. Только он от шансона балдеет. И матери изменяет по-черному со шмарой из дома напротив.

– Ну, люди разные бывают.

– А я вот точно, Вранглер, до твоих лет не дотяну! –  неожиданно грустно вздохнула Птаха, стряхивая пепел.

– Не будешь пить и колоться – дотянешь! –  бросил Вранглер сигарету в урну, расписанную граффити. –  Лет до тридцати я тоже думал, что умру молодым. Сама видишь – живу. Рок-н-ролл долго держит в седле. Джаггеру и Маккартни уже восьмой  десяток, а разве скажешь?

–   Кто такие эти старые черти?

–   Англичане. Классики жанра.

– Терпеть не могу классику! А из англичан только панк-рок уважаю. И футболистов.

– У каждого времени свои кумиры и тараканы, точно.

– А шашлычка закинуть и потрахаться с клевым пацаном всегда охота! –  задорно залилась хрипловатым панковским смехом Птаха. –  А еще я пиво люблю не фильтрованное и скейтборд.

Вранглер поглядел на циферблат мобильного телефона и почему-то опять  вспомнил, что уже лет пятнадцать не пишет песни и картины. Они ушли из его жизни так же внезапно, как и появились. И не только потому, что никому не были нужны.

Разухабистый панк-рок за дверью наконец-то добрался до своей шумной, корявой коды. И окончательно заглох на сегодня.

Вранглеру осталось совсем ничего: выключить аппаратуру, составить микрофонные стойки в угол, отправить пустые банки и бутылки из-под пива в утиль.

Так он и закрыл тяжелую дверь базы с двумя пакетами. В одном – посуда и прочий мусор за длинный вечер репетиций, в другом –  увесистый «Улисс» Джойса.

– Когда же это все кончится, Леопольд Блум? –  вслух спросил Вранглер героя романа, сам не зная почему. И подумал, что на погоду стали ныть кости и суставы, а это – явный признак неминуемой старости. В которой, как известно, нет никакой радости и  преимуществ.

       Дорога домой занимала обычно не более восьми минут. Но сегодня Вранглер шел медленно, с раздумьями. Его абстрактная живопись так и остались пылиться на дачном чердаке с далеких восьмидесятых. Виниловые пластинки и собственные песни на рассохшейся магнитофонной ленте «Свема» так и стоят неприкаянно в шкафу. Ни одного хорошо записанного альбома, ни одной оцифрованной песни. Разве только его фирменная фраза, ставшая в городе крылатой  –  «лучше фальшивая нота, чем фальшивая песня». А то, что Вранглера два раза за десять лет пригласили на местное телевидение в программы «Молоды душой» и «Рок-н-ролл этой ночью»  –  так это такие мелочи, Леопольд Блум!

– Мелочи! Мелочи! Мелочи!  –  зачем-то закричал Вранглер  в гулкую пустоту мусорного бака, куда только что отправил отходы панк-рока. И вернулся к мысли, что быть длинноволосым хиппи и пацифистом в пятьдесят лет не столько почетно и праведно, сколько смешно и неудобно.

Но смог ли он, Вранглер, быть священником сельского прихода, государственным служащим или самодовольным бизнесменом, как некоторые его одноклассники? Нет, конечно! Каждому выпала своя судьба, каждый живет так, как ему однажды захотелось. И этому миру нужны не только творцы и служители, но и скромные созерцатели. Не так ли, ирландец Джойс?

– Леопольд Блум! –  все еще не мог отойти от гулкого мусорного бака Вранглер. – Блум! Блум! Блум!

– Эй ты, бомж! Ну-ка, подгреб сюда по-бырому!  –  вдруг пронзил влажный полумрак октября чей-то резкий, ломающийся голос, который старался быть низким и грубым. Вранглер обернулся и очертил подслеповатым взглядом силуэты молодых людей в капюшонах. Их было ровно четверо, как «The Beatles». Или «Led Zeppelin».

– У тебя что, урод, денег на парикмахерскую нету? –  пронзил мокрый сумрак осени еще один резкий, задиристый голос другого участника уличного квартета. – Вшей тут на помойке собираешь? Бутылки?

И тут же Вранглер ощутил, как чьи-то злые пальцы вцепились в его кудрявую, как у великого Роберта Планта, шевелюру.

Вранглера били бейсбольной битой, кулаками и остроносыми ботинками. Били до тех пор, пока мужчина в дождевике не упал в грязь и не обнаружил у себя в руке пакет с  Джойсом.

Квартет гопников был так шумно возбужден собственной крутизной и легкой победой, что даже не успел понять, когда Вранглер вновь оказался на ногах и на их капюшоны обрушились удары если не судьбы, то вендетты точно.

           Первыми побежали врассыпную самые хитрые  –  их спины растворились в тумане уже в первые секунды праведного ответного удара. Третий участник квартета пытался схватить летающий пакет с предметом, похожим на кирпич, но вовремя оценил ситуацию и тоже сделал ноги. Только четвертый, все еще крепко сжимая в руке бейсбольную биту, оставался лежать в жидкой грязи, изредка подергивая остроносыми ботинками.

Вранглер наклонился над самым невезучим участником квартета, осветил его лицо зажигалкой, а свободной рукой отвернул с выпачканного грязью лица черный, как ночь перед Страшным судом, капюшон.

– Что же ты наделал, Леопольд Блум! – только-то и вымолвил Вранглер разбитыми в кровь губами. И не узнал собственного голоса.

Главный герой «Улисса» хранил в пакете гробовое молчание. Как, собственно, и гопник с белесым чубчиком, из пробитого виска которого пульсирующей струйкой вытекала горячая, дымящаяся кровь.

Вранглер с трудом привстал с грязной и грешной земли, достал скрюченными от боли пальцами телефон.

– Марина, это я… Нет, я не пьяный. Срочно вызывай ментов и скорую помощь на угол Алябьева и Балакирева, прямо к мусорным бакам. Кажется, я только что убил человека. Джойсом.

 

WRANGLER AND JOYCE

 

Having ploughed through Joyce Wrangler breathed hot air of the victory out of himself and once more weighed up a hefty brick on the palm.

–  Oh, shit, you, the Irish, amaze me! – he shared his admiration for the photo of Bono from “U2” on the wall. –  You only need an occasion to show your mettle!

Wrangler got Ulysses as a gift as far back as in the spring on his homely semicentenary. Being a man of few words, mop-headed and big as a taiga bear, he was able only to say oho! — so heavy and thick the book with notes appeared to be.

– Thanx, buddies! My hat, nine hundred eighty three pages! Leo Tolstoy is no match!

– You bet! – perked his head Bonzo, a music lover, hipster and pacifist in times past. –  It is not the magazine The Age Mate !

– I’ll manage to read it by the Day of Independence! – Wrangler promised his childhood friend, the former drummer. – Now welcome to the table! What did Jim Morrison tell of it? Right, he told that sobriety is disgusting and it separates people. In short, an icy vodka made from sea-buckthorn! And meat dumplings! Meat dumplings!

– You somewhat ain’t goin’ shabby, Wrangler, – with secret envy Big-Beat told the hero of the day. Big Beat was a good-natured stout man with sly eyes and almost hairless scalp. –  It is somehow indecent at your age to have such a rocker hairdo.

– It’s a concept! – Wrangler coyly laughed off. – Plus the constitution.

– You shall remember the USSR hymn! – Funk, the former bass-guitar, huskily laughed. He was still longhaired, but sickly dried-up and wrinkled with work fatigue and bad habits.

– Oh, no, let’s better sing All you need is love! – The hero of the day nodded at the portrait of John Lennon above an old couch. –  Does everybody remember the text?

Wrangler got his nickname in the last century, when he worked at the chemical fiber factory and finally set money aside for authentic branded jeans. «Wrangler»  –  that is how they were named. Wrangler had already had the electric guitar Eterna De Luxe  –  but it was not his own  but the factory’s and had a big inventory number on the fingerboard.

The Eternal Pilgrims performed at a dance pavilion in the town park, amateur talent contests, graduation assemblies and even weddings. They performed not only Komsomol songs and Soviet variety hits. The major part of their repertoire consisted of their own works in the style of hard rock. About love and workers’ outskirts. About the power of good and about freedom. About jeans and flower children.

Wrangler let his hair grow long after finishing school and so kept them all through his life. At the age twenty he said the socium goodbye forever, and decidedly went on his own resources to be rather off from age mates who quickly grew old and early faded – with their  petit bourgeois habits, inexhaustible conformism and regular talking of money.

At twenty two Wrangler met Marina at a dancing platform and they exchanged vows during the first night of love –  to the music of Pink Floyd.

The proud parents named their sons, stair-steppers, after the heroes of rock’n’roll: Robert and Ian. However, when they had grown, they flatly denied living by rock-music and hippies’ philosophy. On which the hero of the day joked once more at the table.

– The world was catching you but failed! – Robert, owlish young man of wide reading, merrily gave forth to the parents. – Nowadays it is impossible  –  we are all hooked up right now. мы сейчас все на крючке.

– Yeah, old folks, it’s a pity that your epoch fell into oblivion so quickly! – Ian supported the elder brother. He was a hang-loose guy with stylish tattoos and an ear ring. – But without you we wouldn’t exist  – it’s a fact!

Now they were doing real man’s business in big cities. Robert was a chief power engineer at the plastic articles plant. Ian was a trendy metropolitan photographer of glossy magazines and web-designer.

Wrangler once more gave a wink to Bono, took out plugs from his ears and for the thousandth time weighed Joyce's brick on the palm. The rock-group Oral Contraceptives thundered and bellowed in the best traditions of the late punk. The duty period was tailing off and the soundman of the rehearsal room showed the leader of the group the spread five. In the sign language of the rock industry loud as a roll-mill shop it meant the following: "Mssrs. punks, your time is running out, only five minutes are left, wrap it up”.

– If you see a gun’s point and dial indicator pointers, no matter who you are! –  Wrangler philosophically told each new group. That’s why the personnel turnover at his repertoire room was minimal. Everyone respected Wrangler that he respected others and taught nobody how to sing and play or live.

Wrangler put on the raincoat and went out into the fresh air of the chillsome October. Nature has long ago released the brakes: the impudent October rain was falling and falling like during the Flood, yet it hesitated to pass into sleet.

– Will you spare the lady a cigarette? – The girl-punk of 17 nicknamed Bird followed Wrangler into the crisp air.

– Of course, I will, why not? –  The former idol of the town dance platforms smiled good-naturedly. He held out a pack of cigarettes to the girl with a dense piercing on her face.

– Could I take two?

– Sure. If only it is enjoyable and pleasant.

– How do you find The Oral Contraceptives, Wrangler?  –  Bird asked with a punk provocative tone and drew in on the free Marlboro. –  Col, yeah?

– Let them play what they like! –  Wrangler answered good-naturedly. – I don’t like many groups here and what of it? I love the old rock. When it was good-hearted and melodious.

– Mothballs, is it?

– It depends.

– How long do you live in this world? – Bird did not back off from the man who not only managed to live thirty years of independence, but plough through the diffuse Joyce.

– Long ago.

– Bloody hell! And how long have you been commanding sound?

– Three years and a half.

– Wow, I was only fourteen!

– I'm forty seven.

– My daddy is of this age now. Only he likes chanson. And like crazy he is unfaithful to mom.

– Well, people differ.

– You know, Wrangler, I ain’t gonna live so long as you are, it’s for sure! –  the girl-punk all at once said sadly and flipped the ash off cigarette.

– If you do not drink and take off, you will survive to my age! –  Wrangler threw his cigarette into a waste-bin. – Until thirty I also thought that I would die young. You see yourself — I’m safe and sound. Rock’n’roll helps to stick on the horse. Jagger and MacCartney are going on seventy, would you tell that?

– Who the hell are they?

– The English. The genre classics.

– I hate classics! And out of the English I respect only punk-rock and football players.

– Every generation has its own cult-figures and rats in the attic, right.

– And we are always willing to pack away shashlik and get laid with a cool dude! – The girl-punk laughed provocatively. –  Besides I like unfiltered beer and skateboard.

Wrangler had a look at the electronic dial of the mobile phone and for some reason recollected that he had not been writing songs for fifteen years. They went from his life as suddenly as they once appeared. And not only because nobody already needed them.

The rollicking punk rock finally reached its noisy rugged coda, and calmed down for today.

The only thing left for Wrangler was to switch off the equipment, put the microphone stands into the corner, and collect empty cans and beer bottles into the garbage packet.

So he closed the heavy door of the room holding two packets in the hand. One packet contained the glassware and other punk-rock garbage, another one — the hefty Ulysses.

– When will it come to the end, Leopold Bloom? – Wrangler asked aloud the hero of the novel, not knowing himself why he did it. He thought that his bones and joints started aching due to weather, and this is a frank sign of inevitable old age which as is known has no advantages.

The road to home took usually not more than eight minutes. However, today Wrangler went slowly, in thoughts. His abstract paintings had been collecting dust on the dacha garret since the distant 80-es. His vinyl disks and own songs on cracked audio tape Svema  are still put castaway in the closet. None of a well recorded album, none of a digitized song. Unless it be his proprietary phrase which became a saying in the town –  “better a false note than a false song". But that local TV invited Wrangler invited two times to take part in the programs Young at Heart and Rock’n’roll Tonight  –  that is all such trifles, Leopold Bloom!

– Trifles! Trifles! Trifles!  – Wrangler for some purpose cried into the booming emptiness  of the garbage bin where he had just delivered the punk-rock wastes. He went back to the thought that to be a longhaired and pacifist-hippy at 50 was not so much honorable and righteous as laughable and inconvenient.

But could he, Wrangler, become a rural priest, public servant or conceited business as did some of his classmates? Of course not! Everyone meets his own fate, everyone lives inasmuch as he once chose. This world needs not only creators and servants, but modest contemplators as well. Isn‘t it so, Joyce, the Irish?

– Leopold Bloom! – Wrangler couldn't still went away from the booming garbage bin. – Bloom! Bloom! Bloom!

– Hey, you, bum! Come here, quickly!  – Someone’s sharp crack voice trying to be low and horse suddenly pierced the humid  twilight of October.

Wrangler turned head and weak-sightedly look around the young men’s shadow figures in hoods. They were precisely four as The Beatles or Led Zeppelin.

– Don’t you, bastard, have dough for a hairdresser? –  sounded the sharper aggressive voice of another member of the quartet. – Are you collecting louses here on the dump? Bottles?

Right there Wrangler felt someone’s angry fingers grasped his curly head of hair as the great Robert Plank’s.

They batted, punched and kicked Wrangler with sharp-nosed shoes. They beat him until the man in the raincoat fell into mud and found that he kept the packet with Joyce in hand.

The yobbos’ quartet was so loudly excited with their toughness and walkover that they even missed to understand when Wrangler again stood to feet and upon their hoods strokes if not fate then vendetta indeed fell.

The most cunning one ran helter-skelter away first –  their backs melted into the fog right during the first seconds of the counterblow. The third participant of the quartet tried to grab the flying packet with a thing looking like a brick, but gauge the situation just in time and beat feet. Only the fourth one for some reason still tightly gripping the bat in hand, remained to lie in wet mud,  his sharp-nosed shoes occasionally jerked.

Wrangler bent over the lamest duck of the quartet, beaconed his face with the cigarette lighter and by the free hand turned back from the dirty face the hood black as night before Last Judgment.

– What you have done, Leopold Bloom! – Wrangler just uttered by the blood-stained. He did not recognize his own voice.

In the packet Ulysses’s main hero kept deathly silence. As did the yobbo with a whitish forelock from the perforated temple of whose hot steaming blood trickled pulsating out.

Wrangler dragged himself up from the dirt and sinful earth, took out the mobile phone with the pain twisted fingers.

– Marina, it’s me… No, I am not drunk. Call urgently police and emergency aid to the corner of Alabyev and Balakirev streets, right to the garbage bins. It seems I’ve just killed a man, with Joyce.

 

 Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (4 голосов, средний бал: 4,25 из 5)

Загрузка...