Марта Райцес

Обо мне говорят мои тексты. My texts are telling about me.

Повесть-взросление; дневниковая проза "В позе эмбриона"

отрывок

ЗАЧАТИЕ

Что-то розовое, голубое, оранжевое, зеленое, желтое перед глазами.

Хочется закрыть заспанные веки, обнять цветастую реальность и провалится обратно в небытие. Робкий девичий голос телепортирует меня в жизнь по расписанию. Мы в лагере для активной молодежи. Подъем тут обязателен. Радужная пелена отодвигается, принимая округлые очертания. За ней твое бодрое лицо. Ты будишь меня воздушными шарами и утренним комплиментом. Принимаю и то и другое. Но предпочла бы отдых.

Ты уходишь на зарядку. Я не встаю с постели. Лежу, как мечталось в первые секунды сегодняшнего дня. Делю смятую подушку со связкой ярких шаров. Что-то такое же красочное было у меня во сне.

Моя память вытягивается, как может. Стоит на носочках. На пальцах ног. Она вся в напряжении. Тянется вверх. Ловит исчезающую из моего поля зрения нить повествования, воздушный образ. Силится что-нибудь придумать, угадать, логически подставить.

Всматриваюсь в потолок. Сквозь. Вижу чердак, плоскую крышу, наконец, Небо. Бесполезно.

Сновидение улетает. Поднимается высоко над уровнем моего понимания. Становится неразличимой точкой где-то очень далеко в Встаю с казенной кровати. Выхожу на балкон. В руках — малиновый шар, один из подаренных тобой. Отпускаю. И его и сон.

Наблюдаю за траекторией их движения. Ветер поддерживает снизу, подбрасывает. Они отскакивают влево. Кувыркаются. Пуповиной застревают в ветвях дерева. Покачиваясь, держат оборону. То и дело, отклоняясь по сторонам, нехотя поднимаются ввысь.

«Тяжелый был сон» — успеваю подытожить я до характерного звука. Тупой удар по моему слуху. Лопнули перепонки. Жмусь согнутой спиной к балконной двери. На перилах малиновый ошметок. Выпрямляюсь. Значит, уши ни при чем. Разорвало шар. Собираю его остатки. Кусок отброшенной после взрыва резины. Младенческая тонкая розоватая кожа недоверчиво скукожилась у меня в ладошке. Смотрю на нее во все глаза. Так вот он какой, сон в руку.

3 Августа 2006 года

ЧЕТВЕРТАЯ НЕДЕЛЯ

У тебя есть тайна. Ты меня целовала. Думала, я не замечаю, но я давно уже догадываюсь.  Это происходило по ночам. Когда мы измотанные разговорами рвались на полуслове, но еще не спали, повязанные нитью разговора и взаимной симпатией. Ты извлекала меня из ниоткуда и целовала по нескольку раз. Я куда-то пропадала, закрывала глаза, забывалась. А ты, держа губы в узелке, записывала что-то на ладони.

По утрам буквы на пальцах расплетались. Волнение как роса окатывает тебя в каждое пробуждение. Смутное в тебе не становится ясным, оно на рассвете сходит тебе с рук чернильными ручьями.

Ты и сегодня после подъема новая. Не разобрать ни слова. Вены и следы от ручки – во влажности приобрели вид цветов, или это твоя душа так отображалась, зеркалилась в воде. Ты подносила руки к груди, пытаясь не показать мне всех своих мыслей. Собиралась на зарядку неуклюже, как будто запуталась в своих записях или клубках разнофактурных бесед.

Я ушла, не дождавшись. Ты так и не вышла.

Стою под дверью и боюсь, что ты зашилась от тонких наших взаимоотношений. Ты можешь. Ты острый человек. Вхожу без стука, обрезало – так обрезало. Конец – так конец.

А ты меня целуешь. Маленькую меня такую. 9 на 12. И где взяла? Прыгаю на кровать, случайно мну фото, целую тебя, обнимаю.

Когда всю тебя впитала, вспоминаю: «А я в детстве портрет Пушкина целовала. Папа его над бюро повесил. Чтобы дотянуться, я залазила сперва на стул, потом на стол и оттуда тянулась. Думала,

— Я до только икону Матушки к губам прикладывала. — Твой голос звучит как мольба. Твою молитву о любви я услышала.

14 августа 2006 года

ВТОРОЙ ТРИМЕСТР

ТРИНАДЦАТАЯ НЕДЕЛЯ

Моя золотая! Все говорят, что ты — золото, а не человек. Когда мне повторяют близкие: «Тебе так с ней повезло», они представляют тебя блестящим слитком с тонкими ручками, ножками, драгоценной головой. Ты увесистая, ты за все расплатишься, ты идеальная, ты Марта Райцес. В позе эмбриона.

Ты и правда слиток, твоя проба - 999,9. Ты химически без единой примеси, чистое золото. Ты мягкая, тебя можно поцарапать ногтем. Я не хочу тебя ни о чем просить, нигде тобой расплачиваться, любоваться лишний раз не хочу, в этом есть что-то оценивающее.

Неужели мне так повезло? Ты, завернутая в мои простыни, вся золотая. Никто тебя не стащит, моя. С кровати свешивается твоя рука в браслете истошно желтого цвета. Ты носишь его редко, на нем много-много подвесок: рыбка — твой знак зодиака, иероглиф счастья, символы стран, в которых ты бывала, крестик, забавная непонятная зверюшка, тонкий лист березы.

Моя ювелирка кажется тебе агрессивной, она не звучит красиво, когда я хлопаю в ладони в театре, ее нельзя часами рассматривать, как твою. Я ношу ее не на счастье. В память. И она — почерневшее серебро. Ты серебро не любишь, оно леденящее. А я, если бы носила браслет с пандорами, они были бы из этого металла.

Ты звенишь во сне. Я целую твои пустые пальцы. Как любая из подвесок, поддеваюсь к твоей руке, бряцаю и звякаю при каждом махе и жесте.

Как же мне, одному звену, вырваться из цепи, не порвав ее? Чтобы все твои воспоминания и пожелания не рассыпались, не спали чередой. Не потускнели.

Сегодня мы, не сговариваясь, обменялись кольцами. На твоем безымянном — темный ободок. Первая твоя память не в окову ценных и легких украшающих опытов.

Как мне потеряться, украсться, когда серебро, холод толкает в самое пекло — в золото, в тебя?

Я с тобой в комплекте, не разбазариваюсь, не меняю пальцев рук, пока храню нас. Мы друг другу молоты и наковальни. Первый обжиг.

27 октября 2006 года

СЕМНАДЦАТАЯ НЕДЕЛЯ

Ты — моя родинка. Ты легко принимаешь загар. Я всегда хожу белесая. Моя кожа — тонкая прозрачная пленка. У тебя не такая. Эластичная, ровная, в тонусе.

Летом, идя рядом со мной за руку, ты меня украшала. Нет, не так — я оттеняла твою смуглую красоту. Я фон, я 178 сантиметров роста. А ты самое красивое место на высоком теле, лучший его фрагмент.

Ты та, на которую приятно смотреть в наших отношениях. Ты темнее, загадочней, фактурней, минималистичней, строже, аккуратней. Тебя нелегко во мне обнаружить. Внешне я как будто без тебя, без всякого твоего на меня влияния. Я не ношу одежды, схожей с твоей, не перенимаю твоих привычек, не стригусь под тебя. Моя родинка, ты у меня не на запястье, не на животе, не на ключице. Ты в сердце.

Родная, как если бы нас выносила одна и та же женщина, если бы мы варились в одном чреве 9 месяцев, если бы сосали одну грудь. Как будто одна кровь по венам, одно ДНК-строение, хромосомы схожие. Как если бы мы все вплоть до костного мозга унаследовали от общих родителей, и наша привязанность и ласка была бы генетически заложена многими поколениями любящих друг друга братьев и сестер, бабушек и внучат, женщин и мужчин. Такая и с такой кровно-кровавой связью ты мне родная. Настолько, что и сердце, как мне кажется, у нас одно на двоих.

Роднуличка, так по-детски я тебя называю, по-отечески люблю тебя. Нехорошо сюсюкать со взрослыми девочками. А я сюсюкаю. И вожусь с тобой часами, и на шее катаю. И разрешаю играться очень важными штуками, хрупкими предметами, которые совсем не игрушки.

Тянешь свои ручки к моей груди. Дергаешь левую туда-сюда.

Скребешься ноготками. Девочка моя, не делай так. Можно сказать, и я тебе все отдам. Выхватываешь слова, вытягиваешь жилы, грызешь мои ногти, рвешь волосы. Все без спроса.

Ты моя родинка. Родная, роднуличка, родненькая. Ты моя родинка. Темная пигментация на белом теле. Как оказалось, злокачественная.

23 ноября 2006 года

ТРЕТИЙ ТРИМЕСТР

ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ НЕДЕЛЯ

Я в доме одна. Обеденный стол пуст. Небольшая миска с немытым темно фиолетовым виноградом стоит на моем торчащем над скатертью колене. Время ужинать. Я еще не завтракала. Сижу на стуле, подобрав под себя босую ногу. Сквозняк. Я распахнула все окна. Расстегнула рубашку. Мне душно! Я выветриваю тебя из тщедушного тела. Мне хочется, чтобы меня продуло. Слечь. Исходиться слизью. Кашлять до свиста в легких. Чувствовать каждое сглатывание слюны. Отмерять вдох-выдох першением в горле. Ты выйдешь из меня мокротой. Желтоватой, густой, как сердцевина яйца, крохотной, не сформировавшейся жизнью. Я буду температурить. С трудом доберусь до раковины. Выплюну тебя с грудными хрипами. Обхвачу холодный кран двумя руками. В голове будет гул. Я тебя смою. Когда тебя во мне не останется, я выздоровею. Мой дух окрепнет. Во мне освободится место для оптимистичных мыслей.

За этими планами я, морщась, съежившись от холода, поглотила полкисти винограда. Его ягоды идеальной круглой формы трескаются во рту, разбрызгивая густой сок по небу. Он щиплет мне рот. Разъедает его.

Проходит достаточно времени, пока я осознаю, что жую виноград.

12 апреля 2007 года

РОЖДЕНИЕ

Перебираю ежедневники и исписанные тетради у окна на втором этаже нашего дома, здания под снос. Смотрю вниз. Люди приближаются и входят. У меня аллюзия, что входят они не в дверь, а в меня. А во мне занято. Не протолкнуться.

Спать невозможно: болит все. Глаза, череп, шейные позвонки, нос, даже проколы в ушах.

Мы — увечья, и все наши воспоминания — ощупывание себя на предмет целости. Ты зарубцевалась, я — открытая рана. Но нигде не цело.

Это не боли, это спазмы.

Мама замеряет мне температуру. Лихорадит. Прошу зашторить окно и желаю всем нам доброй ночи.

Не спазмы, схватки. Тянусь к стакану воды, задеваю локтем настольную лампу и от неожиданности соприкосновения делаю мокрое пятно около своих колен. Даже не смочила губы, пролила

Смещаюсь на другую сторону кровати, а за мной по простыне тянется кровавая полоса. Меня как откупоренную распирает и сокращает. Я вижу между ног детское лицо. Оно бледно желтое в слизи, смазке, родовом пушке. Крик то ли мой, то ли чей-то первый.

Я хочу свести бедра, но между ними чужие косточки. Приподнимаю голову, новорожденное чувство в пятнах и струпьях и я тесно связаны пуповиной.

Люди думают, что их счастливая история про двоих. Непринято мечтать о непарной судьбе. Моя такова. Мое отчуждение — беспомощное и болезненное, живородившееся, оно когда-нибудь будет

Я принимаю его. Я нарекаю его Одиночеством.

9 мая 2007 года

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (1 голосов, средний бал: 4,00 из 5)

Загрузка...