Маргарита Гольдберг

Маргарита ГольдбергРодилась в Москве в 1988 году. Пишу прозу с 2002 года. Последние несколько лет в своей прозе стремлюсь к минимализму. Предпочитаю короткую форму, работаю в жанре реализма.

В 2009 году окончила бакалавриат, а в 2011 и магистратуру  Государственного Университета – Высшая Школа Экономики, факультет социологии.

В 2010 окончила курсы по повышению квалификации «Речь у микрофона. Мастерство речевых профессий» в «Высшей Школе Журналистики».

 В 2012 окончила курсы «Большая писательская программа Cinemotion (совместно с  издательством «Эксмо»)», где познакомилась с писательницей Евгенией Добровой, литературным критиком Михаилом Визелем, а также такими писателями, как Андрей Геласимов, Татьяна Соломатина, Сергей Шергунов и другими.

В октябре 2012 года  уехала на год в Израиль учиться и работать поваром, после чего приступила к написанию романа «Пекло». Сейчас продолжаю работу над романом, пишу рассказы, преподаю социологию и работаю в краудфандинговой компании «Бумстартер».

Среди других моих хобби фотография и изобразительное искусство.

Born in Moscow in 1988. I write prose since 2002. The past few years in  my prose aspire to minimalism. Prefers short form and realism.

In 2011 graduated State University - Higher School of Economics, Department of Sociology.

In 2010 graduated training courses "Speech at the microphone. Skill jobs speech "in the" Graduate School of Journalism. "

In 2012 graduated the course "Writers program of Cinemotion (with the publishing house" Eksmo ")," where met writer Eugenia Dobrova, literary critic Mikhail Wiesel, as well as writers such as Andrei Gelasimov, Tatiana Solomatina, Sergei Shergunov and others.

In October 2012 I went to Israel for a year to study and work as a cooker, and then started to write the novel "Peklo." Now I’m still working on the novel, writing stories, teaching sociology and working in "Boomstarter."

Among my other hobbies photography and fine art.


Рассказ "Без анестезии"

 Подробное хирургическое вмешательство даже не требует  общего наркоза. Мне должны удалить зуб мудрости. Он лежит так глубоко в кости, что кусочек ее нужно отпилить.

Врач спрашивает: «У вас есть проблемы с сердцем?». Я отвечаю, что нет, и только после укола длинной и тонкой иглой добавляю: «А что?»

Он спокойно поясняет, что иногда от анестезии у пациентов случается тахикардия. Поэтому важно, чтобы сердце было здоровым. Он говорит это, делая второй и третий уколы. Уколы болью разрезают на части десну, и слезы льются как-то сами собой. Нет, я не плачу. Почему-то только очень жалко свое сердце. Я опускаю голову и смотрю, как ритмично дрожат на груди тонкие бусы. Почти в середине, но все же скорее слева. Бьется. Я восхищаюсь его мужеством.

«Поднимите голову», — командует  врач. Странно, его голос будто становится резким. Выражение лица скрыто под маской. Глазами он сосредоточенно и холодно улыбается.

 Я вдруг ощутила, как пахнет дождем.

 …Тем летом так не хватало дождя. Было плюс сорок, и казалось, что воздуха нет вообще. Только смог, который прячет солнце. Я видела эти рассветы, когда солнце пыталось пробиться сквозь черный занавес, словно конец света уже наступил. В прямом смысле. Потому что солнце не всходило, а вместо воздуха мы вдыхали гарь.

 «Откройте рот как можно шире и не закрывайте».

Доктор со страшными предметами в руках пододвигается ко мне вплотную. Я слышу, как он дышит под маской. Так близко и отчетливо, что мне становится жарко.. В нескольких сантиметрах от моих глаз — его. Хмурый и нервный взгляд.

Стараюсь на него не смотреть. Смотрю только перед собой. Вижу, как блестит металлический поднос и инструменты на нем. Маленькое круглое зеркало рождает причудливые блики. В детстве они назывались солнечными зайчиками. Меня научил их пускать дедушка. Было очень весело. У каждого из нас свой кусочек стекла, и зайчики бегали друг за другом наперегонки. У них даже были имена. Вспомнить бы…

…Тем летом  дедушка лежал в больнице. Ему удалили опухоль из кишечника. А после он встал как-то ночью в туалет и упал в обморок, ударившись головой о раковину.  Лежал в реанимации.  Потом пришел в себя и даже стал разговаривать. Ему было 80, и его организм одновременно боролся с черепно-мозговой травмой и с последствиями полостной операции. Дедушку нужно было кормить с ложечки, подавать ему утку, протирать влажной губкой. Мы с тетей дежурили возле его кровати сутками, сменяя друг друга. Нам разрешали оставаться и на ночь. Правда, спать было не на чем.

Ночью казалось, что утро никогда не наступит. Окна были открыты, но это совершенно не спасает от удушливой жары. И запахов, которые надолго въелись в мою одежду и мое сознание. Пахло дезинфекцией и мочой. Ближе к утру я обычно все-таки засыпала, сидя на стуле.

Месяц. Я жила, не всегда понимая, где реальность.

Кадр. Вот я в больнице, возле дедушкиной кровати. Лежит бледный, худой и такой вдруг старый. А ведь это он не так давно обыгрывал меня в карты,  лукаво подмигивая, шутил над бабушкой, и все мечтал купить кенара. Это он, который весь в трубках, меня воспитал.

Кадр. Ночь. Просыпаюсь от стонов дедушкиного соседа по палате. Тот сосед  умрет через несколько дней.

Кадр. Я дома. Сплю.

Кадр. Еду в метро очень рано утром. Плохо помню, куда и зачем, но помню, что ни в коем случае нельзя опаздывать.

Кадр. Дедушку увезли на процедуры. Я выхожу из палаты в коридор. Ложусь на диван. Уже через минуту проходящая медсестра, отругав, сгоняет меня.

Кадр. Иду с подругой. Пью холодную воду. Говорю ей, что больше не могу.

Кадр. На градуснике 39.

Кадр. Лежу ночью в постели. Смотрю на шторы.

«Да не кричите вы! Вы мешаете мне работать».

Доктор выламывает зуб. Наверное, уже час — трудно определить. Он плохо сделал анестезию: видно, не попал в нерв. Она совсем не действует. Я издаю мычащие крики, пытаясь объяснить, что все чувствую. Но он продолжает свое дело — отстраненно и механистично.

…Помню, как умоляла молодого врача со «скорой» вколоть обезболивающее — он почему-то не хотел.

Это мама его вызвала, когда я в очередной раз проснулась и разбудила ее сдавленными звуками, напоминающими рыдания. Я не могла спать. Просыпалась от боли — дым раздирал воспаленное горло. Температура за окном и температура тела сравнялись. Ночью почему-то не становилось прохладнее.  Голоса не было, а от каждого рефлекторного сглатывания я дергалась  всем телом. Ангина, отягощенная ларингитом или ларингит, отягощенный ангиной, — да какая разница? Антибиотики не помогали.

Фельдшер задавал мне стандартные вопросы — возраст, хронические заболевания, начало последней менструации. А укол делать не хотел.

Он предлагал увезти в больницу, заодно предупреждая, что в инфекционном отделении можно нахвататься и куда более страшных вещей, таких, что двухнедельная гнойная ангина покажется просто отдыхом в санатории  («так что я бы вам не советовал»); он обещал вызвать участкового врача; он рекомендовал побольше пить, особенно морса, часто полоскать горло и есть цитрусовые… «Хотя нет, в вашем случае это будет слишком болезненно». И уходил в пахнущую гарью ночь… А, нет… В машину скорой помощи уходил.

Но я воображала, что в ночь. Мне хотелось представить, какая она — летняя ночь после конца света. А может, во время… Рождались мысли о непрерывности времени, о безвозвратности прошлого, несущего такую непостижимую и абсолютную ответственность перед настоящим, о тонких и мистических взаимосвязях событий. Мысли текли плавно, переливаясь из одной в другую сквозь картинки из того самого прошлого. И я буквально видела эти переливы — то колыхалась занавеска. Я точно знала, что она делает это в такт оглушающему пульсу в моих висках.

Когда начинало светать, тоненькая полоска света делила комнату на две неравные части, и в тот момент мне казалось, что все это — горящие леса и смог над Москвой, дедушкина болезнь и падение, суточные дежурства в больнице, стоны и смерть другого, незнакомого человека, даже моя боль и врачи со «скорой», неизвестно куда  девающие ампулы с анальгином — было просто сном. Который я так и не увидела, потому что не уснула.

А если все-таки усну, проснусь обычным московским летом, и на улице будут стричь газон. Проснусь именно от запаха скошенной травы, который ворвется в мою дремлющую безмятежность и закричит о себе. И будет очень ярко, дразняще светить солнце. А в комнате будет так свежо! И этот запах... Запах счастья. Я студентка, у меня каникулы. У меня веселые подруги, и мы будем гулять. Весь день и всю ночь. Обойдем пешком центр, потанцуем в баре. Познакомится с кем-нибудь. Встретим рассвет на крыше. Это же будет?.. Или это было?..

…Не знаю, сколько времени прошло, но когда я проснулась, рядом с кроватью снова находился человек в характерном синем комбинезоне и стетоскопом, безвольно свисающим с шеи. Он говорил что-то маме, что-то про абсцесс. Хотел, чтобы я поехала в больницу. В больницу?!

Я говорю упрямым шепотом: не поеду. Потом отключаюсь. Больница. Сижу в кресле. Вот так же сижу. И открыт рот. Медсестра держит его открытым. Вижу двух людей в белых халатах. Они нависают надо мной и смотрят задумчиво. Последняя мелькнувшая перед глазами картинка — светящаяся табличка над дверью с надписью «Операционная. Инфекционное отделение». Снова отключаюсь.

 Девушка, очнитесь! — напуганная  медсестра звучит визгливо, и ее голос вместе с едким запахом нашатыря врезается прямо в мозг. Открываю глаза — на меня из-под маски недовольно смотрит зубной врач. «Что это вы тут устроили? В обморок надумали падать!» Понимаю, что во рту у меня нет инструментов, могу, наконец, сказать.  Вырывается хрип. Анестезия не действует, говорю.

Врач поднимает брови.  Смотрит на меня с сомнением. Не может быть, говорит. Ну ладно, сделаем вам еще укол.

Ерзаю в  жестком кресле. Вроде бы даже радостно ерзаю.

Делает укол. Но ждать ему некогда, кровь хлещет, и он продолжает свои манипуляции.

 Я выздоровела через две недели. Прошла боль, прошла жара, смог, прошло и лето.  Я вышла из него бледной, худой и с ослабленным иммунитетом к жизни. Я искала в ней точку опоры, а нашла работу. На работе встретила мальчика — лет шестнадцати по виду. Мальчик поражал самоуверенностью, которой на первый взгляд не на чем было основываться. В первый рабочий день он слегка повернулся в мою сторону, посмотрел слегка небрежно и лукаво, а затем прислал в рабочем чате инфантильный смайлик.

 Операция закончилась. Доктор зашил десну.  Освободившись, я сразу же посмотрела вниз — на тонкие бусы. Оно продолжало биться. Размеренно и спокойно.

Я мысленно улыбнулась… Когда-то я ощущала, что оно замирает, будто совершая каданс. Замирает... какое хорошее слово.

 …Он прошел не по касательной, а насквозь. Все же слишком ослабленный был иммунитет. Я влюбилась.  Прагматичной любовью с оттенком горечи. Сначала я любила его за то, что не понимала, потом – за то, что поняла. Свою цветную жизнь я перекрасила в черно-белую. Он был жесткий, неэмоциональный и очень ранимый. С ним могло быть либо очень хорошо, либо очень плохо.  Помню, как мы скрывались от коллег на лестницах и в туалетах. Романтично хранили нашу тайну, пока нас однажды не застукали. Помню, что продираясь через мои принципы и воспитание, он учил меня курить траву. Помню, он имел свое особое мнение по любому вопросу. Помню наши бесконечные споры. Помню, как признался мне в любви (в которую не верил) на пляже в Греции. Помню, как постепенно отвыкала от друзей (не видя их) и привыкала к нему. Помню, что в итоге переехала в его квартиру и погрузилась в семейную жизнь. Помню, мне очень нравилось готовить. Помню, как-то летом  даже предложила ему пожениться.   Помню, что много раз от него уходила. А он звонил и, будто ничего и не случилось,  спрашивал, когда я приеду. Помню, как, замерзая, ждал меня возле библиотеки с газетным кульком, который потом оказался букетом тюльпанов. Помню, как трепетно любил мою кошку.  Дальше… Ничего. Темнота.

И никакой анестезии. На всю оставшуюся вечность.

 Выхожу из кабинета зубного врача. Иду, пошатываясь. На улице холодно, и потому не так больно.

Февраль. Возвращаюсь в пустую квартиру. Встречает кошка. Жалуюсь ей. Кошка мурлычет и трется об ноги. Шерстка шелковая и пушистая. Беру ее на руки, несу в кровать. Ложусь, закрываю глаза. Вижу рыжее солнце сквозь занавес смога. Вижу больничную палату. Вижу дедушку. Улыбаюсь ему.  Знаю, что он выздоровеет.

Вижу синее стоматологическое кресло и экран монитора с рентгеновским снимком моей челюсти над  ним. Вижу другой монитор — широкий, со столбиками чисел, таблицами и расчетами, вижу черное офисное кресло и мальчика лет шестнадцати на вид — за соседним столом. Улыбаюсь ему. Знаю, что нас ждет, но все равно улыбаюсь.

 Просыпаюсь  без кошки. Возле меня сидит мама, сквозь закрытые веки я наблюдаю, как встревоженно она следит за моим дыханием. Смотрит на подрагивающие тонкие бусы. Открываю глаза. Удивленно озираюсь. Белые стены. Еще три кушетки с тумбочками. «Разве я не дома?..» Я в больничной палате. Из затуманенного сознания доносится: «Опять?». Мама рассказывает, что, удаляя зуб, врач задел щечную артерию, и я потеряла много крови. Делали переливание. Сутки провела без сознания. Я устало говорю: «Мне снился странный сон». «Хороший?» — спрашивает мама. Я качаю головой. «Не знаю. Но было интересно».

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (9 голосов, средний бал: 2,78 из 5)

Загрузка...