Лиза Розенталь

Лиза Розенталь. Работаю в жанре короткого рассказа и искренне верю, что литература должна оставаться искусством. Искусством прежде всего слышать и понимать, и лишь затем судить и обличать.


Короткий рассказ "16.04"

Это был день, когда привычный мир Уважаемого Господина едва не пошел ко дну всего в километре от берега. Тогда, в густой ночи от холода дрожали звезды и небо, видимое будто из-под толщи воды, волновалось монотонной рябью.

Невзирая на очевидный неуют и колючей проволокой вцепившийся в затылок ветер, Уважаемый Господин важно шествовал к морю. В пространстве не помеченном ничьим присутствием, ему было особенно комфортно. Мысль, что он единственный человек, способный созерцать посаженную на привязь тишину грела душу и заставляла вырастать в собственных глазах в личность высочайшей пробы.

Деловито вышагивая он вновь и вновь разглядывал город, с сожалением отмечая пагубное влияние человека на ночь — несчетное количество несовершенств бросалось в глаза и гнойниками нарастало на чуткую к деталям память. Определенно, этот мир не соответствовал ожиданиям Уважаемого  Господина.

Обремененный тяжелыми мыслями он и подходил к скрипящей металлом пристани. Лавируя во мгле, опираясь спиной о туманы, Уважаемый Господин оказался застигнутым врасплох чрезмерно концентрированной тишиной. Более чем странно — в непригодности хрустели подвесные фонари, под ногами крошились осадки, а что-то важное в картине полной отрешенности казалось утерянным.

Вопросительно оглядываясь, он упорно не замечал того, что, как и полагается, лежало на поверхности. В итоге, прошло чуть более минуты, прежде чем хмурясь, между пальцев перекатывая ветер, Уважаемый Господин замер в неловкой позе озарения — молчало море. В тот момент этому не предалось должного значения: заломив брови и понимающе улыбнувшись сопутствующей погоде, он нетерпеливо ринулся вперед, к полустертым доскам черты. Мысль, что молчание моря — самый страшный из звуков, наполняющих мир, сознания Уважаемого Господина так и не коснулась.

Тогда, глубоко затягиваясь воздухом, что горстью соли драл горло, он наслаждался ясностью мыслей в условиях сырой непогоды. Под лучом света наблюдал за водой, обязанной отожествлять жизнь, и с осуждением отмечал её отсутствие в апатично трущихся друг о друга волнах. Даже у обглоданной линии берега они звучали придушенно и это казалось занятным. Время тянулось чуть дольше полуночи — неужто уснуло?

Уважаемый Господин хотел было артистично удивиться и руками в черных перчатках потянуться к небу, но вибрация доски под ногой вынудила напряженно замереть и настороженно вслушаться — этой ночью он больше не был одинок. Не отнимая взгляда от воды, привычным движением опуская плотную вуаль на лицо, Уважаемый Господин застыл в полуобороте, молитвенным жестом наспех соединяя руки.

Он знал их… Здесь несчастные сновали толпами и Уважаемый Господин знал их, лично каждого в лицо. Вечно страждущий сброд, шумящий своими проблемами как жестяными банками заслуживал отчаянного презрения, но Уважаемый Господин был добр — он дарил им свое снисхождение. Господин был милосерден, и пусть он не верил их несчастьям, зачастую выдуманным и чрезмерно преувеличенным, но он всегда был готов обернуться к ним лицом. Раздраженно оборвать застежки одежды, на всеобщее обозрение выставляя изможденное, талантливо расписанное шрамами тело, и снимая шляпу, поднять обведенный водостойкими тенями взгляд, предлагая свое почтенное внимание.

Для них, дурно пахнущих и отвратно выглядящих, нередко заспиртованных в собственной боли, он готов был стать мерилом, высшей степенью — ведь только на фоне гонимого агонией Господина они могли осознать ничтожность собственных страданий. И тогда, застыв в смиренной скорби, он чувствовал, как в отчуждение от всего мира, припорошенный сумраком как снегом, за его спиной стоит очередной страдалец. Неловко переминаясь с ноги на ногу, он придерживает на плече свой наспех сколоченный крест и наверняка робеет перед лицом настоящего страдания. В почтении склонив голову, завороженный образом Уважаемого Господина, как иконой, он отчаянно стыдится своих наследственно приобретенных проблем. Освещенный и ослепленный масштабом замученной души, он едва ли дышит, замечая как вместе с черной тканью, по рукам Господина струится скорбь за него и этот уродливый мир.

Несмотря на то, что Господин был уверен в своих видениях, тогда лишь тишина раздувала плащ за его спиной. Более, чем равнодушие, Уважаемый Господин не выносил пренебрежения. Поэтому не медля, с сожалением жертвуя эстетикой позы, он выгнул шею, испытывающе всматриваясь в линию причала.

Искомый силуэт тут же втиснулся в луч колеблющегося света, и Уважаемый Господин презрительно сдул излишек губной белой пудры. Дряхлое, жалкое создание не поднимало головы от воды, и Господин, возмущенный подобным невежеством, развел руки в стороны, вопрошающе запрокидывая голову к небу.

Не будь он столь категоричен, присмотрись к человеку на секунду дольше, к горлу наверняка подступились бы сомнения и глупейшая мысль, прибилась бы к сознанию, как к берегу. Несмотря на угнетенность общего вида, на своем месте мужчина смотрелся необычайно органично. Настолько правильно, что на мгновение пришлось бы вернутся к памяти и здравому рассудку, убедиться — он не сидел здесь вечность, а Господин не проходил годами мимо. Нет, конечно же нет. Не он, беспомощно опрокинутый на бок, запутавшийся в бурных течениях, ржавым корпусом лежал на дне. Не он, своевременно не спасенный, на поверхность не поднятый, рассыпался, разлагался в слоях желтого песка. Нет, конечно же, нет.

Не изнывай тогда Господин от больно немеющей шеи, он обязательно услышал бы, как неосознанно сбрасывая со спины ошметки взгляда, мужчина ведет плечами и хлюпающий звук, а за ним перебор срывающихся капель, вбиваются в гнилые доски. Человек был насквозь промокшим, но Уважаемый Господин был необычайно занят: тогда, стоящий на краю, обтекаемый ветрами, как морем, он самому себе казался исполинским деревом, вопреки всему выросшем на гниющем мертвом дне. Руками, как ветками он тянулся к солнцу, ногами-корнями он врастал в стремительные течения. Драгоценное творение, созданное Богом и так медленно убиваемое жестоким, несправедливым миром.

И время шло, в судорогах болели пальцы рук, а Господина так и не отмечал желаемого внимания. Изысканная поза причиняла боль, и Уважаемый Господин пребывал в смятении — его, возвышающегося монолитом, невозможно было не заметить. Так почему этот отвратительный старик все еще не подошел, уважительно поклонившись? Почему своими грязными руками не потянулся к Господину, силясь отобрать у него хоть часть тяжелой ноши? В оправданном негодовании, со стоном прогибаясь в спине, Господин упал на колени. Слишком озадаченный, поспешно раскладывая складки ткани вокруг себя, он так и не заметил, пусть это и было едва уловимо, как фигура мужчины пришла в движение и рука раскрытой ладонью заскользила к груди. Как из нагрудного кармана был вытащен лист бумаги, и как пальцы долго и по-особенном заботливо распрямляли лишь чудом не намокающую бумагу.

Конечно, человек кого-то ждал. Конечно, он о ком-то безумно тосковал. И конечно, в нем наверняка, гремели молитвы. Но разве имел к этому отношение Господин? Когда в руках безутешного старика расправлял острый нос кораблик, Господин манерно поправлял сбившуюся набок широкополую шляпу. А ведь на подмогу… Кораблик отправлялся на подмогу. Доски надрывно скрипели, когда мужчина, склонив голову, медленно и с усилием, тянулся к воде. Если бы Господин не распутывал тогда сеть траурной вуали, он увидел бы, как море мягко, с неподобающей заботой, касается своими водами бумажного киля. Он не поверил бы глазам, когда туман, всего лишь мгновение назад висевший клочьями, скручивался в тугие бутоны нераскрытых пока хризантем. И он заметил бы, как дрожащее небо неожиданно ярко разбивается узором рассветных звезд, мгновенно, будто в зеркале, отпечатавшихся и в воде.

В почтении не поднимая головы, на несуществующих плечах вынашивая смертельные течения, море ласково качало желтый кораблик. Бережно обнимая, прижимая драгоценнейшую ношу словно к груди, оно подталкивало его вперед, к недалеко затонувшей вечности. А на краю пристани, наконец-то довольный своим видом Господин, глубоко дышал, крестом на груди складывая руки. Он не видел ринувшийся вперед кораблик и вереницей за ним тянущиеся звезды. Он не видел как вода, словно в извиняющемся жесте, ластиться ко все еще протянутой старческой руке. Ожидая наконец-то оказаться замеченным и по достоинству оцененным, не щадя горла и связок, Уважаемый Господин затянул наспех сочиненную скорбную песнь. Срываясь на крик и хрипы, захлебываясь кашлем, как водой, он желал, чтобы сила его голоса превосходила крик синих китов. Чтобы зов его вспарывал тела проходящих мимо кораблей и без усилий сжигал легкие от страха дрожащих моряков.

Будто и не знал, что люди тонут в непроглядной тишине. Но еще больше он желал, и так мог бы возжелать спасения, идущий на дно корабль, чтобы дряхлый старик испуганно вскинул голову и дрожащими руками перекрестился, как креститься в раскаянии перед распятием.

Мир должен был замереть. Тогда должен был замереть. Уважаемый Господин не видел, как за спиной, глубоко под воду осыпались расцветающие хризантемы и рассветные звезды, что так ярко горели, смиренно ложились на дно. Ночь отступила, мгла опадала, но Господин, упрямо ожидающий сострадания, так и не пошевелился. А стоило лишь обернуться, и он увидел бы тяжелую, мокрую куртку, сползающую с покатых плеч и наверняка праздничную рубашку, прилипшую к впалой груди. Под кожей потерпевшего бедствие старика, там, где венами должна струиться кровь, в гибельных волнах клубилось море. Глубокая вода, растревоженная отчаянием, больно натягивала человеческую кожу, то и дело взрываясь абсолютной безысходностью — ей бы покинуть это тело, ей бы вернутся в море скорби. Достигая горла, возвращаясь к ребрам, она циркулировала удушающими водоворотами, рассекая податливые органы, шумно врезаясь в мышцы и приливом разбиваясь о кости. И Господин увидел бы сердце — развороченное, едва бьющееся сердце. Отсыревшее, обросшее черной плесенью, оно несуразно бултыхалось подобно спасательному буйку, в очередном приливе накалываясь на края расколотых ребер.

Так вот почему ты молчишь — только в тишине слышен голос утраты? Сказав хоть слово, боишься упустить отголосок боли, единственное, чему сумел сохранить жизнь? Перестав слышать — отпустишь? А отпустив — забудешь? А море… Лишь море слышало тебя и не перебивало, верно? Узнало. За свое приняло. Только оно приняло. Бессонный чей-то отец, стыдливо кутающийся в обледеневшую ткань, неловко мялся у причала. Там впереди, на самом краю, он видел человека, остервенело бьющего себя в грудь и заходящегося громким кашлем. Он бы подошел ближе, но страх оказаться неугодным, как и возможность встретить неприкрытое отвращение, сковывали, заставляя стыдливо вцепиться в полы мокрой куртки. Поэтому постояв еще немного, и убедившись, что человек на краю не исполнен дурных намерений, он медленно, с волнением оглядываясь, удалялся.

И в молитве за тебя, я обрету свое спасение… На следующую годовщину он вернется сюда снова, и весьма удивиться присутствию все такого же, временем не измененного Господина. Ну а сейчас время строить корабли. Огромные, ничем не потопляемые корабли.

Кому как не ему, истекающему морем человеку…

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (3 голосов, средний бал: 2,33 из 5)

Загрузка...