Константин Комаров

Константин КомаровКонстантин Маркович Комаров. Родился в 1988 году в Свердловске. Поэт, литературный критик, литературовед, культуртрегер. Выпускник филологического факультета Уральского федерального университета им. Б.Н. Ельцина. Кандидат филологических наук (тема диссертации – «Текстуализация телесности в послереволюционных поэмах В. В. Маяковского). Автор литературно-критических статей в журналах «Новый мир», «Урал», «Вопросы литературы», «Знамя», «Октябрь» и др. Лауреат премии журнала «Урал» за литературную критику (2010). Лонг-листер (2010) и финалист (2013, 2014) премии «Дебют» в номинации «эссеистика». Лонг-листер поэтических премий «Белла» (2014, 2015), «Новый звук» (2014), призер поэтических конкурсов «Критерии свободы» (2014), «Мыслящий тростник» (2014). Участник Форума молодых писателей России и стран СНГ в Липках (2010, 2011, 2012, 2014, 2015). Стихи публиковались в журналах «Звезда», «Урал», «Гвидеон», «Нева», «Новая Юность», «Волга», «Бельские просторы», «День и ночь», различных сборниках и альманахах, на сетевом портале «Мегалит», в антологии «Современная уральская поэзия» и др. Автор нескольких книг стихов. Участник и лауреат нескольких поэтических фестивалей. Живёт и работает в Екатеринбурге.


Поэзия "Невесёлая личность"

*** Мне далеко недалеко до слома: я прочно встал у бога на крыльце, как твёрдый знак в начале злого слова, а хочется – как мягкий знак в конце. И, раскарябав звукорябь тугую, коварно подменившую асфальт, переступаю с левой на другую, которую и правой не назвать. Трясу листвы усталые поджилки, рублю гортанью воздуха вино, а компроматы пухлые подшиты к безделью моему уже давно, зато – мне никуда не надо пехать и некому и нечего пихать, когда белеет буквенная перхоть на голове немытого стиха. Я знаю: истончится век-дистрофик и, утекая, как река в Аид, среди других и этот пятистрофник меня к себе ещё приговорит. *** Тот самый миг, когда боязнь перерождается в болезнь, всегда печален и неясен, хотя по-своему полезен. И сходишь ты с дневной дороги, чтобы торить ночную смену, где не поймёт тебя здоровый, как до него не понял смелый. А по губам твоим, как трактор, прёт слово, немоту сгребая, оно нелепо и абстрактно, как дружба грибника с грибами. В контексте же незримой клетки, куда ты угодил за прутья, оно прекрасно и конкретно, как в парке тихая запруда. Его ты будешь петь тарелкам или шептать в ушко иголкам, но слушатель услышит «Welcome», когда ты вдруг завоешь волком. И, в этот спелый вой запаян, ты запасёшь себя на зиму и не уцепишься за память, проваливаясь в амнезию. *** Пространство сумерек кромсая, сквозь плотную густую сталь с небес идёт дождя косая прозрачная диагональ. И ей навстречу – световая – из неопределённых мест идёт диагональ другая и образует с нею крест. А ты гадаешь всё: при чём тут – подкожную гоняя ртуть – не те, кто ими перечёркнут, а Тот, кого не зачеркнуть. И засыпаешь ненароком, размалывая все мосты, а тело чует за порогом уже нездешние кресты. *** Подняв своё измученное тело, как из капкана вылезшая мышь, по Малышева шляясь ошалело, ты думаешь: всё кончено, малыш... Не поняли тебя, не оценили, прогнав метафизическим пинком… В унынье ты заходишь в пиццу-мию, заказываешь крылышки с пивком... И ешь, и пьёшь, и пожинаешь лавры беспечного похода напролом, и веришь в то, что не ошибся в главном, и брошенному богу бьёшь челом... Но, на пустой стакан нахмурив брови, себя одёрнешь в нужном падеже: ты столько лет по Малышева бродишь, свернул бы на Восточную уже… *** Хотелось мне во всё вселяться, любую ипостась трясти, но эта дикая всеядность – не есть высокий артистизм. Так много масок в мире оном, и на любой из них – хитин, но просто быть хамелеоном, когда ты сам – невоплотим в свою возможную, немую, неодинаковую плоть, как строчка – в линию прямую, которую не побороть. Но я от этого – оттёрся, чужие звуки – бью под дых, и удовлетворён – актёрством на гиблых сценах проходных, где реплики воняют кровью и монолог висит соплёй; и если я себе не ровня, – то поравняюсь хоть с землёй – бугристой, мокрой и неровной, следящей пристально за мной. *** Катись, катись, колечко, по мякоти колец и всё, что бесконечно, закончи наконец, чтоб я предстал – уравнен – как О среди нулей – лети, лети, журавлик, сквозь стаю журавлей. Довольно вшей карябать у речи в парике. Плыви, плыви, кораблик, по твёрдой по реке. И, встретившись с латунью заплаканных лакун, сквозь тишину блатную – кричи, кричи, крикун!.. И через предфинальный слепой фанерный мрак – свети, свети, фонарик! Молчи, молчи, дурак!.. Скули немой скалою под сухонький смешок. Боли, боли, былое. Стихай, стихай, стишок… *** Это я, а это сигарета. Это – губы, а вот это – дым. Это – лето. Но не это лето – с простынёй, протёртою до дыр. Это ты: на фото, на качелях, вверх летишь, сияя и смеясь. Это мир – печальный и ничейный. Это – видео. На нём – мужик и ЯЗЬ. Это – время, вмёрзшее в пространство, это вечность, лишняя для глаз. Это – белый свет глядит пристрастно: на других, конечно, не на нас. Это – смерть. А это подготовка к этой смерти. Я почти готов. Что ты скажешь мне, лиса-плутовка, Хватит ли попеременных слов?.. Не пора ли собирать каменья в очереди у билетных касс... Это – вообще местоименье с бережной пометою «указ»... *** Так время слепнет между ложных нападок и пустых похвал, как мельхиоровая ложка, не отразившая волхва, и даже строчка новостная сквозь чуткий ангельский отит как передача навесная мне прямо в голову летит. И мозг устал как велик чавкать в ментальной сумрачной грязи, покуда тело величаво садится пьяное в такси. Осыпанный мобильной пылью крестообразный свет кружит над головой, куда я вылью всё то, что вылить надлежит. Но, в желобок прокрустов втиснут, прокрасться дальше не могу. И, ненаписанные, виснут слова на мне. У них в долгу я и покину этот бренный, в потенции безбрежный град, и скрипнет мой сустав коленный, чуть на харонов самокат я встану шаткою ногою и двинусь к главному суду и ни во что уже другое не перейду, не перейду… *** Куда-то исчезает вся решимость судьбу перекроить на новый крой, когда под щётки траурным нажимом из дёсен льётся утренняя кровь. И ты, от гнёта влажного давленья стремясь освободиться поскорей, сам у себя выходишь из доверья, как из закрытых наглухо дверей, не успевая даже удивиться что в хватке коридоровых клешней скрипение обычной половицы насилья половецкого страшней. Как будто пьяный дворник двухметровый, освоивший немало злых метод, огромной металлической метлою твой тротуарный мозг вовсю метёт. Ты движешься, хромая по хоромам автобусных гниющих животов, и каждому знакомому Харону пугливо отвечаешь: «Не готов». И, ослеплённый темнотой ребристой, спускаешься в корявую кровать, где простынь тихо ждёт тебя, как пристань, к которой не пристало приставать. Но и смирясь с сей фабулою жалкой, качая головою, как ковыль, – не выбьешь ни под пыткой, ни под палкой из снов ковровых золотую пыль. И засыпая – тяжело, не сразу – уйти готовясь в праведный разнос, услышишь вдруг напутственную фразу, пока её никто не произнёс. *** Юрию Казарину Двухцветной пешеходной зеброю прозрачный путь пересекло стекло, смесившееся в зеркало, забывшее в себе стекло. Но не поверенные алгеброй слова ещё ищи-свищи по тем краям, где крылья ангелы распахивают, как плащи, где звуки, что ещё не розданы, скользят утраченным стихом, не ярче дыма папиросного в свердловском воздухе сухом, и неба минного, минорного им никогда не миновать, ведь всё, что не поименовано, им суждено именовать. Губам не каждым тайно вверено, как масло, растопить число, чтоб дерево сквозь слово «дерево» обычным чудом проросло, чтоб снов серебряные вентили вели к изнанке след витой и чтоб дышала лунка светлая в воде, измученной водой. *** Три звёздочки на небе в ряд, как будто над стихом. Под ними неохота врать и думать о плохом. Под ними правильней молчать, и бережно дышать, и ночи вечную печать, как пульс, в себе держать. И молча говорить прости кому-то никому, и тихо над собой расти в божественную тьму. *** Столетняя, вечерняя, лежит в моей горсти, что до столоверчения способна довести, голимая, дочерняя, гости во мне, гости, печаль моя заочная, волосья серебря, как скважина замочная гляди сама в себя. Течёт вода проточная из глаз у сентября. За окнами смеркается и, как бы впопыхах, усталая смерть кается пред смертью во грехах и с вечностью смыкается у бога на руках. *** Сон – это лёгкая вода; её утяжелять мне было некогда всегда, и тем утешен я. А пробуждение – затон, его зыбучий ил грозит расплатою за то, что злую воду пил. Лишь рыбья утренняя прыть да скользкая кровать пророчат тонущему плыть и брюхом вверх всплывать. И только сизый водный мрак мне виден сквозь окно, пустой и непреложный, как бутылочное дно. Весёлым грифельным веслом он не преодолим и молчалив, и невесом, как сом или налим. Да будет твой нарядный сон вовек неопалим. Да будет Твой нарядный сон вовек неопалим!.. Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (1 голосов, средний бал: 2,00 из 5)
Загрузка...