Кирченко Анна

WP_015375Мне 25 лет. Я работаю врачом. Литература является моим увлечением. Писать я начала около года назад и мои работы ранее нигде не публиковались. Я интересуюсь многими вещами и пытаюсь стать всесторонне развитой личностью. Увлекаюсь культурой во всех ее проявлениях. Владею тремя иностранными языками, что позволяет мне свободно общаться с людьми из разных уголков нашей планеты. Мне бы очень хотелось, чтобы литература стала для меня предметом более серьезным, чем простое увлечение.


Рассказ "Мотыльки"

Отрывок

В моей комнате не было штор. Я решил снять их с наступлением осени, так как из-за этого все внутри комнаты казалась шире, в ней стало больше пространства и воздуха, но, вместе с тем, она наполнилась тоской еще больше. Два широких окна занимали, практически полностью, две внешние стены. Массивные дубовые рамы охватывали с четырех сторон прозрачные стекла, которые вечерами сверкали кристальной чистотой в лучах заходящего солнца.   Каждое из окон начиналось в полуметре от пола и заканчивалось почти на уровне потолка. Такие большие окна давали ощущения невесомости и свободы.  Вместе с тем, все внутренности комнаты, все предметы, находившиеся здесь, и, конечно же, я сам,  хорошо просматривались снаружи, из противоположных домов. Когда наступала ночь, все окутывалось черной пеленой и я, движимый страстью к свету,  сопротивлялся темноте и зажигал электрические лампы − все мгновенно наполнялось светом. Мне представлялось, что я нахожусь внутри большой стеклянной банки, которая светилась изнутри в холодной ночи,  в  невесомом пространстве.

Так как жизнь моя была наполнена одиночеством, у меня даже возникало желание, чтобы кто-нибудь из противоположного дома наблюдал за мной и ожидал каждый вечер, что в моей комнате в очередной раз зажжется свет, я снова открою ему свою жизнь такой, какая она есть. Я хотел, чтобы у меня, по ту сторону темноты, внутри собственной стеклянной банки, был тайный друг, о существовании которого я не подозреваю, но который думает обо мне и ждет появления  моего света.

 Еще несколько месяцев назад, жарким летом, на окнах висели полупрозрачные шторы − в то время я еще не был готов полностью обнажить свою душу и позволить моей комнате свободно слиться с пространством этого города. Раскаленный воздух наполнял комнату, мне было душно, поэтом я  раскрывал окна настежь.  Свет электрических ламп был таким ярким, что внутрь влетало множество ночных мотыльков. Большие, маленькие и огромные – они слетались со всех окрестностей по воздуху, пропитанному чернотой, свободно проникали в большие оконные проемы и постепенно просачивались сквозь шторы, движимые влечением к яркому свету. Целый рой из мотыльков кружился вокруг люстры. Их тоненькие тени отбрасывались на стены и непрерывно двигались, охваченные биением и пульсацией.

 Каждый из них двигался внутри моей комнаты. Я отчетливо слышал хлопанье маленьких крылышек. Трепетание слышалось между складками штор – они стремились преодолеть препятствие на пути к свету.  Биение продолжалось под потолком и заканчивалось у люстры. Один за другим, мотыльки проникали  внутрь стеклянных плафонов.  Раскаленный воздух вокруг электрических лампочек заставлял их тельца метаться внутри этих самых плафонов в поисках выхода, отчего они ударялись о стекло,  издавая дребезжащие звуки. Кто-то находил выход, осознавая обманчивость электрического света, а для кого-то поиски этого самого света заканчивались гибелью на дне плафона: я видел, как их маленькие тельца постепенно опускались на прозрачное дно и, неподвижные, оставались там.

Я выключал свет и закрывал окна. Больше не было никаких движений. Они успокаивались, потому что возвращались в свою естественную ночную среду. Свет исчезал. Им больше некуда было двигаться и нечего искать в моей комнате. Некоторые пытались отправиться к другим огонькам, расположенным где-то вдалеке, снаружи. Но теперь они встречали непреодолимое препятствие из стекла и не могли обрести свободу.

Когда же наступало утро, я обнаруживал мертвых  мотыльков на подоконниках. Вся их жизнь была слишком коротка. Искатели света погибали и с ним, и без него.

До сих пор внутри люстры, внутри слоев паутины, которая висела в углах и у потолка в моей комнате и к которой я не прикасался  много месяцев из-за своей тоски, оставались мотыльки. И каждый раз, когда я смотрел на них, они напоминали мне об обманчивости света, в который я был так влюблен.

Когда на улице зажигались фонари и город успокаивался после шумного дня, я выходил из комнаты. Старая винтовая лестница связывала мою маленькую раковину с внешним миром. Длинные узкие окна растягивались на несколько этажей вдоль стены. Тусклый свет просачивался сквозь узкое отверстие.  В промежутках между окнами на лестнице была темнота. Свет практически не проникал сюда. Ступени, ноги и мои вытянутые руки были спрятаны, были невидимы мне самому. Из-за этого приходилось двигаться на ощупь, держась за перила. Лишь мое осязание помогало мне выйти на новый, освещенный виток. Я всегда спускался медленно и слушал, как под моими ногами скрипят старые ступени, я прислушивался к собственным шагам, звуки которых отражались от стен, поднимались вверх и просачивались под двери соседних квартир. Я ждал, что эти звуки каким-либо образом повлияют на чувства людей, находящихся за стеной, спрятанных от мира в своих маленьких коробках из бетона. Я ждал, что мое присутствие будет замечено и нарушит чье-то одиночество. Кто-то там, внутри, поймет, что находится здесь не один, что за его стенами движутся, мыслят и чувствуют люди. Я ждал, что мои шаги не будут бессмысленны, а найдут отражение в ком-нибудь.

Как только я раскрывал входные двери, меня поглощала ночь. Холод набрасывался на меня и облизывал мои руки и щеки, причиняя боль. Я кутался в свое пальто и засовывал руки глубоко в карманы, пытаясь согреться, и медленно брел без какой-либо цели по ночным улицам. Из тысячи дорог я выбирал одну и двигался в поисках впечатлений.

По городу бродил ветер. Я все время шел за ним. Я преследовал его, не сбиваясь ни на шаг с пути. И угол каждого встречного дома я огибал, пытаясь поспеть за потоком ускользающего воздуха. Он подхватывал высохшие листья и нес их вместе со мной. Желтые и оранжевые стайки роились вокруг. И каждый из них пытался проскользнуть под мои ноги и остаться лежать припечатанным к асфальту. Но я не поддавался: каждый раз я отдергивал ногу, а листья продолжали свое движение в потоках холодного ветра. Черные подворотни образовывали дыры между домами и внутри самих домов. Из них, время от времени, выныривали одинокие люди. Другие, за которыми я шел по мокрым тротуарам, неожиданно сворачивали в эти черные расщелины и тут же исчезали безвозвратно, поглощаясь темнотой. Трудно было понять, что могло заставить их выходить на улицу в такое время. Возможно, то же самое, что заставляло меня совершать это.

Я продолжал движение по практически пустым улицам. Вокруг проплывали фонари, излучая мерцающий свет. Они появлялись, всякий раз, через равные промежутки, вонзались в темноту и разрезали ее на части.  В лужах отражались яркие огоньки иллюминации. И каждая проезжавшая машина разбивали их на тысячи брызг, окрашенных в разные цвета. Высокие коробы из стекла и бетона надвигались на меня, окружали и я оказывался среди них, не в силах сбежать прочь. С каждым часом снаружи становилось все холодней. Голуби поджимали свои головы и нахохливались, сидя на крышах и заборах. Из уличных канализаций вырывался пар. Прохожие проходили сквозь него, разрывали на клочья и он тянулся за ними шлейфом, до тех пор, пока окончательно не растворялся в воздухе.

Пруды в старых парках успокаивались – их сковывал холод. В них не было никакого движения, не было ни одной волны. Холод растворялся в воде и проникал все глубже и глубже, до самого дна. Никто здесь больше не хотел прогуливаться и сидеть на скамейках, наблюдая за водной гладью. Один лишь взгляд на эту воду вызывал дрожь, проникающую до самых костей. Я бродил в полном одиночестве и размышлял. Такая тишина успокаивала меня. Иногда я садился на скамейку и смотрел на огоньки, мерцавшие вдали, на противоположном берегу реки. Где-то там по широким шоссе сотни машин везли одиноких людей. Кого-то они возвращали в этот печальный город, кого-то увозили прочь отсюда. И я завидовал им. Мне так хотелось оказаться в одной из таких машин, оставить этот город позади, поглотиться темнотой пригородных шоссе и ехать целую ночь без остановки. Мне хотелось слушать джаз, мне хотелось слепнуть от фар встречных машин, которые неожиданно выныривали бы из темноты и обдавали бы меня своим светом. Мне хотелось быть в непрерывном движении, чувствовать запах мокрой трассы и ехать прямо на юг, туда, где все еще тепло, где светит солнце, где нет мрака и сырости, где я вновь смогу рисовать…

Я продолжал свои бессмысленные скитания и садился в последний трамвай. Все, что находилось вокруг, в ночном городе,  скрывалось от меня его ярким внутренним светом. Все исчезало. Свет отражался от стекла, и я видел лишь отражение вагона.  Для того чтобы увидеть город мне приходилось приближаться к холодному стеклу и покрывать его своей собственной тенью. А за моей тенью мне открывалась ночь. Внутри вагона было пусто, лишь несколько забытых всеми людей дремали среди пустых сидений, головами прислоняясь к окнам. Я ощущал медленное и плавное скольжение под своими ногами. Сквозь шум движущегося трамвая внутрь пробивались едва уловимые звуки города.  Все эти звуки смешивались друг с другом. Мне представлялось, что я слышу особенную мелодию – мелодию, под которую засыпал большой город.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (7 голосов, средний бал: 4,43 из 5)

Загрузка...