Кирилл Долинский

Первые стихи и прозу я начал писать в 16 лет. Творческие темы того времени были разнообразны, от подражания - полемики с любимыми классиками, до историко - философской ( я окончил исторический факультет Якутского университета ) и любовной лирики, и лишь время, развивавшийся художественный вкус и мнение публики, определяли чему из этого суждено остаться.


Лирическая проза "Рождение творческого..."

Никто и не знает точно, как это происходит!

Наверное, так же незаметно, как тает снег на окнах, карнизах и аллеях. Он смерзается, схватывается за долгие морозные дни и ночи, и, хотя мартовское солнце старается изо всех сил, лучи его снова и снова бессильно иссякают, гаснут, разбиваясь об угрюмое скорбное безмолвие. Но вот, день за днём, неделя за неделей, и воздух становится теплее, и снег всё более похожим на сыр, пестрящий дырками. Вот уже и земля, бурая и сырая, как новорождённый младенец, выглядывает из под тающего наста, и берёзы протягивают свои сухие исхудавшие без тепла и ласки руки к солнцу… Тебе, только-только пришедшему в этот мир, интересно всё: и белые блики солнца в мутной пене весенних луж, и воробьи с их веселой вознёй на окне, и первые липкие листочки, которые так хочется попробовать на вкус.

Ты ещё плохо выговариваешь «Р», но язык твой захлёбывается в потоке счастливой нелепицы, в причудливой попытке передать другим свой восторг, своё впечатление, своё видение открывающегося мира. Конечно взрослые, объясняют, учат, и даже порой строго выговаривают тебе за твои смешные «аферизмы» и нарочитое коверканье слов, но ты, лукаво улыбаясь и пристукивая маленьким кулачком, продолжаешь произносить своё по своему. Разве возможно творчество без чувства правоты, разве возможно творении, без божьего ощущения, что сотворённое тобой – хорошо?... А карандаши, а фломастеры, а белый, как постель новобрачных, лист бумаги, где непонятным тебе образом на твоих глазах возникают и солнце, и деревья в листве, и воробьи.

«Сюй!» - упрямо твердишь ты, и протягиваешь снова и снова маркер и бумагу этим вечно занятым, вечно погружённым в какие-то свои суетные заботы взрослым. Кто-то сотворил чудо, создав этот мир для тебя, теперь ты хочешь понять, и научится творить сам.

Игрушки… Эти старые и вечно новые динозавры, тигры, микки-маусы, железная дорога, которую собирают всей семьёй, конечно же своя армия: пистолеты, танки, самолётики, и может даже завалявшийся где-нибудь в самом дальнем углу или на дне коробки оловянный солдатик, точь-в- точь как из сказки.

Сказочные полки аккуратно расставлены, знамёна реют на ветру, и труба играет сигнал, предвещая победу и долгую славу. И пусть стойкий оловянный рыцарь в конце концов останется один в углу стола, пусть целая армада будет брать его в лоб и измором, обещая то почётный плен и покой, то страшные муки, пусть… Его дело правое, он и в гибели своей останется победителем.

Год за годом, поколение за поколением, игры детей не меняются, девочки в дочки-матери, мальчишки – в войнушку. Казаки-разбойники, русские и немцы, светлые и тёмные… Кто знает, не получат ли эти игры новое недетское продолжение, уже не под рокот барабанов и звон труб – под шелест повесток. И снова, как повелось ещё в старину: велика страна, да отступать некуда, и с неигрушечным уже оружием, и не радостным, а безумным восторгом обречённого победителя, ты будешь творить, творить историю, это бесконечное художественное полотно, где имя твоё скорее всего потеряется в переплетении сотен разных судеб, среди поручиков ставших императорами, палачей объявленных национальными героями, спившихся гениев, и таких же тихих скромных тружеников, чьё творчество так похоже на тихую работу мартовского солнца.

Всё это будет ещё впереди, всё это мерещится где-то в утренней туманной дымке. Ещё неизвестно как сложится твоя судьба, и какого мужества потребует случай. Как далеки детские игрушечные баталии в углу стола от того, что с жутким постоянством снова и снова вспыхивает в разных уголках планеты. Как непохожи мальчишеские драки до первой крови на волчье озверение уличной шпаны, добивающий свою жертву толпой, ногами.

Всё это может случиться и с тобой, но так уж устроен человек, что ждёт от будущего только хорошее, а особенно когда тебе шестнадцать, и на улице май, и девочка в окне дома напротив так мила. И вот уже руки ищут аккорды на грифе, и пальцы, чувствуя упругую податливость струн, подбирают мелодию, ту единственную, способную передать и голос, и звонкий смех её, и всхлипы майского дождя, так похожего на девичьи слёзы, и грусть последнего школьного вальса.

А дальше… Дальше будет просто некогда. Любовь будет всё чаще выражаться в коротких поцелуях, когда она торопится на работу, а ребёнок в детский сад. Какие-то, раз и навсегда выбранные дела, и принятые на себя обязанности будут держать тебя в сетях их исполнения, а всё то, что тебя восхищало и тревожило, лишь иногда будет напоминать о себе, звать на улицу в майскую ночь, заставит звонить без причины старым друзьям, навещать старые ветшающие дворы детства, брать в руки игрушки сына, где всё тот же стойкий оловянный солдатик будет отдавать тебе честь. В круговерти городов, судеб и ситуаций просто не будет времени задумываться кто ты, и что это такое в тебе, что кричит птицей во снах, пахнет ванилью в весеннем воздухе, и зовёт гулять по улице до зари.

Но однажды ты проснёшься утром, услышав робкую птичью трель за окном, или это будет лишь осколком очередного сна, яркого, как всегда под утро, но мгновенно забывающегося. Ты подойдёшь к окну и откроешь его. Пасмурный мартовский день будет ещё прохладен и сыроват, но в воздухе уже пахнет чем-то неуловимым, чего не объяснить словами. Ясно одно, в мире что-то вдруг изменилось… Может крепкий снежный панцирь дал первую слабину, и земля в своём крепком многомесячном сне встрепенулась, то ли какая-то давняя не дававшая покоя мысль, какая-то проблема вдруг увиделась простой и понятной. Какое-то чувство полноты, неожиданной беспричинной радости жизни, шевельнётся холодком под сердцем, встанет на секунду комком в горле, и тебе захочется вдруг поделиться этим.

Подсыпать семечек воробьям за окном, наклонится к лицу ещё спящей любимой женщины, и прошептать ей слова любви, такие казалось бы банальные, сказанные десятками раз десятками губ; или взять на руки сына, который уже проснулся и тихо лежит в колыбели, глядя на мир вокруг. Ты будешь убаюкивать его, шепотом напевая колыбельную, или попытаешься рассказать сказку, но память хитра и прихотлива, все слова и все сюжеты вдруг вылетят в нужный момент из головы. И вот, кое-как связывая концы старого и вечно нового сюжета, ты будешь вспоминать, как когда-то стойкий оловянный солдатик увидел юную красавицу в окне дома напротив. А за окном будет наливаться новый день, и уже давно пора варить кофе, завтракать, и начинать приниматься за какие-то очередные дела. А солнце, а пахнущий ванилью ветер, а воробьи, расшумевшиеся за окном, будут продолжать свою тихую кропотливую работу, множа в мире тепло и любовь, славя наступающую весну, творя новую жизнь.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (2 голосов, средний бал: 5,00 из 5)

Загрузка...