Калинина Ольга

Ольга КалининаПо профессии я художник-педагог. Работала в художественных и общеобразовательных школах Ярославской области. Участвую в литературных конкурсах, пишу статьи о выставках, о иконописи. В соавторстве с супругом Александром и дочерью Верой пишу иконы, участвую в международных выставках и фестивалях искусств.


Рассказ "Инсар"

отрывок

  Как только я слышу стук колес поезда, гудки тепловозов, вспоминается мне таинственное слово «Инсар».

  Слово это странное, манящее появилось в моем сознании, вернее в моих детских ушах, с тех пор как себя помню, и было в нем что-то сладко- загадочное. Но это было, отнюдь, не съестное. Инсар - это название города, вернее маленького городочка, в Мордовии, и там живет мамина мама, бабушка Мария Ивановна – Бабуся Маруся, как мы ее называли.

  Моя мать, совсем еще юная, она родила меня в девятнадцать лет, часто произносила это странное название, и все время собиралась туда ехать и везти меня в этот загадочный Инсар, не взирая на настойчивые отговоры моего отца.

  Инсар, Инсар! Не помню точно, сколько мне было лет, но помню немыслимый восторг, когда мы все же туда отправились.

  Дорога в Инсар была мучительно долгой, с бесконечными пересадками и сидением в залах ожидания на вокзалах и станциях. Было чувство, что никогда не будет конца этому пути: Горький, Рузаевка, Кадошкино. Уже от серого, запыленного Кадошкино отъезжал автобус - пазик, старый, ржавый, и вытрясающий всю душу из моего детского организма.

  Поля, поля, перелески, грунтовая дорога, сползающая в овраги, и беспрерывно воющий мотор, заглушающий разговоры, ругань и детский плач.

  Но вот, наконец, показывался из-за поворота Инсар – с деревянными домами, без центральной улицы, а с заросшей травой, репьями и полынью площадью вокруг церкви со снесенными куполами. В церкви располагалось что-то спортивно-военное, о чем говорили, висевшие на её стенах, плакаты.

 Весь Инсар был изъезжен черными непролазно грязными дорогами. Всего несколько каменных зданий, изъеденных временем, и видевших, кажется, набеги войск Емельяна Пугачева, отражались в черных лужах. В них, в зданиях обитали: пожарная команда и городская, тогда советская, власть. В кирпичных низких рядах ютились магазины, тесные, темные и практически без товаров. За всем: сахаром, молоком, маслом, приходилось стоять в огромных очередях. В Инсаре был масло-сыр завод, но всю продукцию свою он отправлял в Москву, заставляя бедных инсарцев везти заветные масло-сыр из столицы домой, трясясь в бесконечных поездах. Потому-то все жили натуральным хозяйством, возделывая огороды вокруг своих домов.

  Бабушка наша жила напротив автостанции, в деревянном домике с резными наличниками, с розовыми мальвами в палисаднике перед домом.

  Первое моё воспоминание о доме и о самой бабушке – это мой отчаянный крик. Этот истошный вопль сопровождал мой детский ужас, когда увидела я, что моя мама, надев красное в белый горох платье, куда-то от меня уходит. Я орала так, что, наверное, весь этот городишко слышал. Припав к дырке в заборе, я видела удалявшуюся фигурку моей юной матери в красном ситцевом платье, в окружении ее подружек, и казалось мне, что не увижу ее никогда.

   Другие мои приезды в Инсар были во время бесконечных и одуряющих своим блаженным бездельем летних каникул. Помню себя, прячущейся в саду под кустами черной смородины с гигантскими сизыми ягодами. Мичуринская смородина или «Мичуринка» скрывала меня от бабушкиного ворчания, от ее придирок. Там я читала книги о любви, книги без названий, странные страницы, серединки книжек, от которых по какой-то причине были оторваны картонные обложки, лишавшие книгу всякого авторства и названия. Так, не зная совершенно, что это, прочла я Тургенева, нежнейшие «Первая любовь», «Ася», затем пьяняще волнующие вещицы Мопассана, тревожные и загадочные новеллы Мериме.

  Много позже узнала я причину столь варварского обращения с бедными книгами. Бабушка каждодневно боялась обыска, ареста, и того, что вдруг каким-то образом эти книги, и этих авторов приобщат к делу, как улики. Но совсем избавиться от книжек не решилась, сделав их безымянными.

  Сад бабушкин был огромный, с яблонями, вишнями, смородиной всех цветов: черной, красной, белой; с зарослями малины, будто в лесу; с крыжовником, который осыпался ягодами, крупными, как сливы. Ближе к забору - грядки с красными помидорами, созревающими прямо на кустах без всякой пленки, огромные огуречные плантации, зонтики укропа, торчащие отовсюду, будто сорняки. Мне, городскому ребенку, выросшему среди железобетонных конструкций все это было чуждо, даже враждебно. Я боялась гусениц на капусте, дождевых червяков, пауков и особенно бабушкину козу, которая бодалась, могла, отвязавшись, запрыгнуть на крыльцо, забежать в дом и там преследовать насмерть  перепуганных бабушкиных гостей. Только курицы не выглядели враждебно, их можно было покормить без риска, хотя петух иногда с подозрением поглядывал на меня янтарным глазом.

Все излишки своего сельского подворья бабушка продавала на рынке в базарный день. День этот был не часто, даже не каждую неделю. Но когда этот день наставал, со всей округи еще с ночи начинали съезжаться продавцы и покупатели. Коренастые, серьезные мужики держали под уздцы лошадей, видимо здешней породы: преимущественно бурой масти, шкура с длинным ворсом, рыжая грива, хвост до земли. В телегах, запряженных лошадьми, среди корзин с яблоками, сливами, среди тюков с шерстью и разной утварью сидели женщины в цветных одеждах, в высоких шапочках, похожих на короны, с монистами на груди; там же - дети в вязаных носках до колен, домотканых жилетках.

Это была мордва. Мне показалось слово это обидным, даже ругательным, но бабушка рассказала, что так называется народ, живущий в Мордовии, причем делится он на две народности: эрзя и мокша.

  Приехав в Инсар через несколько лет, не увидела я ничего того, что так поражало меня на улицах этого города: ни мохнатых лошадок с длинными гривами, ни телег, ни шапок-корон, ни монист, ни деток, укутанных в самовязанные одёжки.

Все изменилось, кое где даже появился асфальт, закрыв черную маслянистую грязь. Инсар обновлялся, как мог. Бабушкин же домик наоборот ветшал и будто уменьшался в размерах. Маленькие комнатки, их скупое убранство оставалось все тем же. Неизменно висели на стене ходики, длинную цепочку которых надо было передвигать, дергать за гирьки на концах, и тем самым заводить механизм. На окнах - занавески с вышитыми гладью цветами, на кроватях подушки с вышивкой крестом. На кухоньке за печкой всегдашний запах козьего молока, сушеных грибов.

  В красном углу, где раньше были бы иконы, висело радио, черная коробка, не выключавшаяся ни на минуту. Особенно вздрагивала я от первых звуков гимна, который взрёвывал, и в полночь, и, особенно истошно, в шесть часов утра. Этот звук радио был Бабусин будильник, колыбельная, всегдашний собеседник и, наверное, уже родственник. Из этой коробки, то есть из радио, звучали новости на трех языках: на русском, на эрзя и на мокша. На каждую новость у бабушки был свой комментарий, и самые неожиданные суждения. Спорить было бесполезно. Так же как бесполезно было что-то делать по дому. Бабуся всё переделывала по-своему. Во всем был отпечаток ее долгой жизни в одиночестве. Одиночество и болезни подкашивали ее, но она ни за что не согласилась бы покинуть свой домик, свой сад, своё нехитрое хозяйство и этот город - Инсар.

 В тот год, когда мы похоронили нашу бабушку, Бабусю Марусю, раскрылось для меня много тайн, и связались, не просто оборванные, а жестоко изрезанные временем нити событий.

  Придя с кладбища, что на окраине Инсара, и справив поминки, осталось нам с мамой собрать те немногие вещи, что могли мы взять с собой.

  Мать плакала, перебирая пожелтевшие, с обтрепавшимися краями справки и свидетельства, вспоминала:

 - Наш дом на берегу Волги, где мы жили до войны, попал под бомбежку в сорок третьем. Чудом мы остались живы. Бабушка Маруся рассказывала, что пряталась с нами, детками у соседей, в подполье с картошкой. Долго там сидели они вместе с соседскими детьми, боялись высовываться. Но потом, все же, пересилили страх, полезли наверх.  Половины села как не бывало.

 Посмотрела Маруся на сгоревший дом, на воронку от снаряда, нас троих детей кое-как собрала, и подалась в район. Оттуда уже отправили нас в эвакуацию в Туркмению, в Ашхабад. Ехали в переполненных вагонах по железке, бесконечно долго. Мне был всего год, и как мать рассказывала, она страшно боялась, что дети ее умрут пока они доедут до этого неведомого Ашхабада. На каждой станции из вагонов выносили мертвых, и детей тоже. Их клали тут же на перрон или на землю, а состав ехал дальше. Бабушка вспоминала, что когда поезд приехал, наконец, в Туркмению у нее почти не было сил. Она села на узел с вещами между путей, рядом с вокзалом. И так и сидела, не зная, что делать, куда идти, а мы, дети, ревели. Проходил мимо туркмен, ни слова не говоря, взял меня, самую маленькую, на руки. Узел - за спину, головой мотнул и повел нас всех в свой дом.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (10 голосов, средний бал: 3,90 из 5)

Загрузка...