Ибрагимов Исраил

israil_ibragimov_2013Родился в 1933 году в с. Ананьево на Иссык-Куле. Член Союза писателей и Союза кинематографистов СССР. Автор 4 романов, нескольких повестей, 7 книг, а также около 40 научных работ, 3 монографий по вопросам геологии и культурологии. Автор более 20 киносценариев художественных, документальных и научно-популярных фильмов, реализованных в студиях “Кыргызфильм” и “Кыргызтелефильм”. Заслуженный деятель культуры Кыргызской Республики.

________________________________________________________________

ЦЫПЛЕНОК И САМОЛЕТ

Роман уникален не своими этнографическими картинками уйгурского уклада жизни, а тонким проникновением в мир человеческих ценностей, вечных с библейских времен, простых людей.

 (Фрагмент романа)

 В первый же день свадьбы, утром Пучеглазого попросили к телефону. По ту сторону провода стоял сын Каюма-аки Рузиев.

— Звоню, Баратахун-ака, по такому поводу, — сказал сын Каюма-аки. — Извините, что побеспокоил в ранний час.

— Это для пожарников ранний час, а для доярок — конец дня, пошутил Пучеглазый.

— Меня попросили передать… Словом, Баратахун-ака, случилась беда…

После этого "случилась беда" Пучеглазому стало не по себе. Десятки догадок пронеслись в его голове: с кем случилась беда? Звонят ему — значит, "беда" имеет непосредственное отношение к нему? Уж не с одним ли из сыновей стряслась беда? Далеко ли до беды? Наехал на человека — и пиши пропало! Однако затем, узнав, что сын Каюма-аки имел в виду неожиданную смерть Сабиры Пазыловой, урожденной Исмаиловой дочери Нсгмата-аки из Ялпыза, Пучеглазый успокоился, тяжелый камень тревожных догадок спал, и он подумал с неприязнью о фотографе Рузиеве: "Беда! Беда! — неужели трудно было сказать сразу: умерла Сабирахан дочь Негмата-аки? Ну, умерла!  С кем не бывает! Пробьет час — каждый из нас отправится в такое же путешествие в неведомые миры. И ты, Касым Рузиев, каким бы умным и грамотным не был, умрешь, и я умру: все — из земли и все — в землю…"

Но сказал в трубку другое:

— Оминь! Какое, действительно, несчастье! Когда случилось?

— Сегодня на рассвете.

— Светлой памяти ей — хорошим человеком была.

Пучеглазый положил трубку на рычаг и только теперь вдруг всполошился: рановато успокоился Баратахун сын Сабыра-аки из Ялпыза: свадьбу, а рядом — смерть землячки-ялпызчанки — как воспримут люди такое соседство? Что они подумают? Мозг его лихорадочно заработал: где смерть, там и похороны, и если это так, то как ему поступить? Как быть со свадьбой? Ведь она фактически на ходу, деньги уплачены, гости оповещены, в ресторане сделаны приготовления! Не отменять же ее? Пучеглазого осенило: он посоветуется с приятелями-завсегдатаями городского рынка, послушает совета стариков — никто из них, конечно, не выскажется против свадьбы, каждый из них подаст голос за продолжение свадьбы, и, тем не менее, совет необходим, потому что он снимает с души грех, вернее, грех этот он разделит со всеми участниками совета, да так, что от греха этого на долю его придется крохотный кусочек — пустячок, да и только! И перед людьми устроители свадьбы и, главным образом, он, Пучеглазый будет выглядеть пристойно. Все это так, но неужели Сабирахан нельзя было отложить путешествие в иной мир хотя бы на недельку? Это для того, чтобы, отгуляв свадьбу, успеть настроиться к иным поворотам бытия, в том числе печальным, таким, как кончина?

Пучеглазый усадил в две машины участников совета, покатил к Пазыловым и уже в присутствии сына Закира-аки как бы повторил совет, повернулся к сыну Закира-аки с безмолвным вопросом: как быть?

— Одно другому не должно быть помехой, — так после долгого молчания сказал печально сын Закира-аки, имея в виду под "одно другому" свадьбу сына Баратахуна сына Сабыра-аки и похороны супруги.

Иного ответа Пучеглазый — да и все участники необычного совета, прибывшего, правда, сюда под предлогом высказать собо­лезнование — не ожидали. Он приободрился: теперь-то злословия поубавятся, и вряд ли кто осмелится, по крайней мере вслух обвинить его в нарушении писаных и неписаных канонов человечности; никто не скажет, что он не мусульманин. И сам не скажет, хотя, конечно же, понимает, что он таким образом надул одновременно и бога, и сатану — но да сгинет сатана и да простит добрый бог!

И на следующий день заехал к скорбящим Пазыловым Пучеглазый. Заехал ненадолго, пробыл не более часа, но совершил большое дело: отдал дань покойной, ощутил атмосферу проводов, немалое приметил-зарубил в памяти: среди прибывших на похороны было много женщин, сравнительно молодых, разных национально­стей. "Работницы швейной фабрики — значит, уважали покой­ную", — думал он. У ворот скучалась группа незнакомых пожилых женщин и мужчин. "Эти из Учреждения", — догадался Пучеглазый. Успел поговорить с Тохтамом-Хромым. Со слов его, покойная перед дорогой бредила о каком-то самолете и цыпленке, благодарила какую-то не то Уткину, не то Гусеву, не то Галину, не то Валентину, желала ей доброго здоровья — странно!

Отчего сознание напоследок соединило какой-то самолет и какого-то цыпленка?

— О цыпленке и самолете? — поинтересовался грустно Пуче­глазый.

Но ответа не последовало.

И еще. На похоронах он увидел Клавдию Бочарову, соседа Исмаиловых, подругу Сабирахан.

Поздоровался. Клавдия что-то произнесла в ответ. Он переспросил и тогда та молвила:

— Я сказала: "Здравствуй, Боря".

Он промолчал, но внутри заклокотало: вот уже около сорока лет я не Боря, а Баратахун! Пора бы и знать! Не велика шишка — брошенная, без мужа — вот тебе и "Здравствуй, Боря!" Здравствуй, Клава Брошенная Без Мужа!"

И весьма неприятно укололо: сын покойной, Адылжан, не изволил ответить на приветствие-кивок, не откликнулся на сочувствие, выраженное Пучеглазым — почему? Неужто так сильна в нем ненависть к нему? Ведь ненависть к отцу означает и ненависть к его детям! Скажем, к тому же Тимуру! Разве его, Баратахуна, вина, что у него, Адылжана, не сложилась, жизнь?

Полгорода знает: собирает материал, для романа о Юсуфе и Махмуде, но когда он его напишет? И напишет ли?

Писака!

И на этом, пожалуй, с помарочками на свадьбе — все. Остальное, по свидетельству его величества Длинного Уха, обра­зовалось замечательно и, главное, в соответствии с задуманным. Впрочем — снова нет.

На второй день, где-то в разгаре свадьбы случилось — нет! не помарочка, не заминочка, не сориночка! — случилось непре­дусмотренное, что — нет! не расстроило, не смутило, не возмутило! — напротив, умилило, оживило, развеселило гостей.

Но сначала о том, что произошло до того.

Без пятнадцати 12 во дворе разожгли костер, без пяти 12 послышались голоса: "Приехали! Приехали!" Ровно в 12 открыли ворота, и люди увидели в проеме их великолепное зрелище. Они увидели молодоженов, счастливую Патигуль Муратову и не менее счастливого Тимура Сабырова. Счастливых Патигуль и Тимура Сабыровых провели к костру, вокруг костра, и они в это время были похожи на двух спутников, делавших первый круг по счастливой орбите.

Потом костер погас, но вспыхнула с новой силой свадьба.

Началось состязание ансамблей, запели тамбир, дутар, рубаб, кияк, в круг вышли танцовщики и танцовщицы, загудело, завихрилось на пятачке, отведенном для танцев и вокруг него, над головами поплыли блюда с угощениями, фруктами, дымящимся пловом, румяными лепешками, заволновались у котлов повара, у гигантских самоваров — распорядители чая, старики за достарханом, отрешившись на минуту-другую от всеобщего веселья, слушали рассказ закордонного гостя — кашгарца-аргинца о житье-бытье за кордоном, о тамошних свадьбах, чем-то похожих, но чем-то и отличающихся от этой замечательной свадьбы, слушали затем гостя из-под Алма-Аты о свадьбах у них, тоже чем-то схожих и несхожих с этой поистине замечательной свадьбой…

И вдруг нечто заставило людей сосредоточить внимание на танцевальном пятачке.

Произошло вот что.

Бойкая молодуха и не менее бойкий молодой человек шутливо затащили на пятачок самого Пучеглазого, что не было предус­мотрено планом хозяина свадьбы и главным образом оттого, что он никогда не танцевал. Ни наяву, ни во сне. Ни в воспоминаниях. Ни в мечтах. А тут — на тебе!

Пучеглазый минуты две-три артачился, рвался вон из круга, прижимал в сердечном отказе к груди ладонь — да где там! К молодухе и молодому человеку присоединились остальные, захло­пали в ладоши: мол, уважьте, дорогой Баратахун, почтенную публику — станцуйте!

И Пучеглазый сдался, сначала приподнял руки до уровня плеч, будто изготовясь к полету, сделал движение ногой, другой, еще, еще. Но самое удивительное в том, что он вовсе не поднимал рук — они сами — ей!-ей! — поднялись, он не делал движений ногами — ноги сами пришли в движение — и пошли! пошли! пошли!

Что творилось на пяточке и вокруг него!

Пучеглазый танцевал с такой неистовостью, что могло пока­заться, что он всю жизнь шел к этому танцу, что жил он только ради этого танца на свадьбе младшего сына.

Кто-то не то в шутку, не то всерьез положил поверх ушей десятирублевую купюру, свернутую в трубочку, кто-то еще и тоже не то всерьез, не то в шутку проделал с другим ухом, но впечатление такое, что Пучеглазый, увлеченный танцем, ничего этого не ощутил, казалось, положи ему поверх ушей вместо десяток чеки по состоянию каждый, он, как ни в чем не бывало, продолжал бы танцевать.

Да, но как жаль, что Сабира-адам дочь Негмата-аки Пазылова, урожденная Исмаилова, так и не увидела свадьбу с кострами! Как жаль! Жаль, что Сабира-адам не дождалась этого события. Неужели, действительно трудно было дождаться: всего-то какую-то пару дней оставалось до свадьбы с кострами!

Каких-то два дня — надо было дождаться.

Как хорошо, что сын Закира-аки, Тохтам Пазылов, не увидел танца Пучеглазого — танцевал-то тот не в сапогах со скрипучками! И не в сапогах вовсе. Танцевал Пучеглазый в новеньких штиблетах чешского производства. А заказал сапоги из-за блажи, шутки ради в кругу приятелей-завсегдатаев городского рынка. Тут без обид: ваши семечки — мои копейки.

И может быть, именно из-за этих ботинок чешского производства ноги без какого-нибудь принуждения понесли в танец.

Пучеглазый танцевал, танцевал; сквозь шумы вдруг пробился мальчишеский голос:

— Смотрите! На птицу похож!

Кто-то согласился:

— Птица!

И посыпалось отовсюду:

— Птица! Птица! Птица!

Обращение Пучеглазого в птицу было мгновенным и необра­тимым. Он тяжело махал руками, подпрыгивал, пытаясь взлететь. Но было нечто, накрепко удерживающее его на земле.

Но вот оторвался от земли, полетел. Люди — гости, устроители свадьбы, музыканты, танцовщики и танцовщицы — задрав голову, любовались зрелищем — полетом Баратахуна сына Закира-аки Сабырова. И только два человека, бойкие молодуха и молодой человек, на секунду-другую отвлеклись, бросились к центру пятачка, подобрали нечто упавшее сверху во время взлета Баратахуна сына Закира-аки. Нечто оказалось двумя десятирублевыми купюрами, свернутыми в трубочку. Купюры тут же без долгих раздумий были поделены между молодыми людьми, решившими сохранить их как сувениры о поистине превосходной свадьбе.

Но ничего этого не могла видеть Сабира Пазылова, дочь Негмата-аки, урожденная Исмаилова — как жаль!

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (7 голосов, средний бал: 1,86 из 5)

Загрузка...