Зира Наурзбаева

ЗираКультуролог, журналист-аналитик, переводчик, сценарист. В данный момент модератор сайта казахской мифологии, культуры и традиционной музыки Otuken.kz, автор передачи о казахской музыке «Тылсым перне» на Радио Классика

Изданные книги: «Вечное небо казахов» о мифологии, инициатичеких ритуалах и пр. (Алматы, 2013, 40 п.л., в 10-ке самых продаваемых казахстанских авторов по рейтингу «Меломана»), детская повесть-фэнтези "В поисках Золотой Чаши. Приключения Бату и его друзей" (в соавторстве с Л.Калаус, «Алматыкитап», 2014).

Изданы переводы книг по мифологии С.Кондыбая общим объемом более 160 п.л. (5 томов, 2600 страниц)


Перевод отрывка из романа Таласбека Асемкулова «Талтүс» - «Полдень» 

... Когда блюдо наполовину опустело, Арслан обратился к Ахметжану с вопросом.

– Дедушка, а сейчас Вы оружие делаете?

– Ох, светик, – ответил Ахметжан, – Раньше может и ковал. Но сейчас мое основное занятие –остовы для юрты. Там, в сарае несколько лежат. Можешь взять.

– Изготовление юрты – большое искусство, – сказал Арслан. – Возьмем. Потом деньги вышлем. Но почему бы Вам не вспомнить кузнечное искусство?

– Зачем мне его вспоминать? – Ахметжан тяжело шевельнулся. – Кому это сейчас надо?

– Нам надо. Музею.

– Что такое музей?

– Это место, где хранятся и выставляются старые вещи. Ваше имя останется в истории. Потомки Вас не забудут.

– Говоришь, хранить будут, – Ахметжан замолчал, поглаживая усы. Потом посмотрел на Сабыта с ухмылкой, – Наверное я так и умру неучем, не поняв наших властей. То запрещают делать оружие, говорят, сгинешь. А теперь приходят и говорят: делай оружие, выставлять будем. Чему верить?

– Когда это было? – спросил Арслан.

– Когда ты еще не родился. Красный командир заставил меня поклясться, взял с меня расписку, что больше не буду делать оружие.

– Интересно, – Арслан посмотрел на Ахметжана, – Дедушка, это было давно. Тогда действительно брали на учет оружейников. Многих убили. Но сейчас ситуация другая. Мы просим для выставки, поймите это.

Ахметжан молча пил поданный ему бульон.

– Мы возьмем у Вас остов одной юрты. Потом, если позволите, возьмем этот вот кинжал. И если бы Вы до нашего возвращения в следующем году сделали две сабли. Настоящие старинные сабли с алмазным клинком.

– Зачем для выставки нужен алмазный клинок, – хитро усмехнулся Ахметжан. – Им же все равно рубить не будут. Может, раскатаю обычное железо, посеребрю рукояти и сойдет?

Арслан со смехом покачал головой.

– Нет, такие сабли нам не нужны. В запасниках музея груды таких сабель. Полицейские «селедки», европейские шпаги, напоминающие шампур для шашлыка, винтовочные штыки – этого добра навалом. Нам нужен настоящая древняя кыпчакская сабля. Вы можете ее сделать?

Ахметжан помолчал, почесывая затылок.

– Ата, Вы не думайте, за все будет заплачено, – сказала одна из женщин, – Например, вот этот кинжал стоит огромных денег. А если Вы сделает саблю, как просит Арслан, это вообще очень дорого.

– Поставишь новый дом, женишься еще раз, – пошутил Сабыт.

– Жизнь прошла, зачем мне эти деньги, – сказал Ахметжан.

– Итак, Вы выкуете две сабли? – Арслан с надеждой посмотрел в лицо Ахметжана.

Ахметжан вздохнул.

– Ладно, попробую. Пока берите остов юрты вон в том сарае. Но этот кинжал отдать не могу. Я его для себя сделал.

После отъезда гостей Ахметжан постелил перед домом войлок и долго, до сумерек сидел один. Лишь когда совсем стемнело, и Кульбагила позвала к чаю, он медленно встал и вошел в дом.

– Апыр-ай, эти дети разбередили старые раны, – сказал он Сабыту. На лице у него была какая-то безнадежность.

– Что такого, выполни их просьбу, – сказал Сабыт, – Кому теперь нужны твои юрты. Все живут в мазанках. Может только случайный чабан купит. А так деньги заработаешь, все прорехи разом закроешь.

Ахметжан, перекатывая во рту кусочек рафинада, с удовольствием пил чай. Напившись, он отодвинулся от дастархана и начал новый разговор.

– Саба, то, что я давеча говорил – это не пустые выдумки. С меня и вправду взяли клятву, – он надолго замолчал, глядя в огонь, как будто видел что-то в очаге.

– Ты знаешь, прежде в Арке были знаменитые мастера Амзе, Китапбай, Мукамал, – сказал он, просветлев.

– Я видел постаревшего Мукамала, – сказал Сабыт, – Помню, как люди бросились прочь, когда он начал лизать раскаленную докрасна лопату.

– Да это что, так, ерунда, – Ахметжан вытащил из голенища роговую табакерку в два вершка длиной и постучал ею о каблук. Кульбагила протянула к нему руку. Ахметжан положил ей в ладонь щепотку коричневого порошка.

– Так и не бросите эту привычку, – Сабыт подмигнул Аджигирею, – Может лучше в воде разводить и пить.

– Что такое насыбай, знает употребляющий его. Ты не святее Ахан-сери. Он же поет в песне: «Индийский чай и острый насыбай – для благородных мужей», – Ахметжан закинул насыбай за губу и прикрыл глаза.

– Вот, захмелел, – сказал Сабыт Аджигирею.

Аджигирей засмеялся.

– Ты говоришь, Мукамал лопату лизал. Это и я могу. Я видел, как Китапбай голыми руками вытягивал раскаленное железо. Верить-не верить, сам знаешь, – Ахметжан вытер вспотевший лоб огромным платком,– Уф. Да, так вот. Заметив у меня склонность к кузнечеству, мой отец выбрал из своей маленькой отары овцу пожирнее и отвел меня к кузнецу Китапбаю. Помню, он отдыхал после охоты. Нам подали куырдак из свежей дичи. Тогда я впервые попробовал сайгачатину. Назавтра, прощаясь с отцом, мастер сказал «Жаке, забери свою овцу, сначала я должен присмотреться к твоему сыну. Говорят, если у ребенка большое будущее, то у него лоб светится. Отец, сказав мне: «Ну, светик, будь рядом с учителем. Будь смышленым. Не заставляй его дважды повторять одно и то же», вернулся домой. Сначала я был горновым, раздувал огонь. Потом стал молотобойцем. Конечно, было трудно. На талию мне повязывали многослойный кожаный пояс шириной в два вершка. Позже я оценил его пользу. Целыми днями стучал молотком, но ни разу поясницу не прихватило радикулитом. Китапбай брал меня с собой в поездки и учил различать почвы. Постепенно я стал познавать тайны кузнечного искусства. Потом он стал показывать, какие соли и глины надо добавлять в воду для закалки. На четвертом году ученичества он дал мне кругляш железа, чтобы я сделал нож. Сам он раздувал для меня мехи. Нож у меня получился плохой. Рукоять кривая, выгнутая назад как ятаган. Китапбай объяснил мне все мои ошибки и недочеты. Следующий мой нож был получше. Так я совершенствовался. Через десять лет после того, как я начал учение, учитель, наверное окончательно поверив в мое призвание, стал обучать меня тонкостям. Оказалось, что познанное мною за десять лет – это обычные вещи. Теперь началось самое удивительное. С одного взгляда на раскаленное железо уметь узнать его происхождение. Тайны закалки. Все это раскрылось теперь мне. Наконец мастер дал мне разрешение выковать саблю. Когда я сделал свою первую саблю и начал приделывать к ней роговую рукоять, он сказал: Дай-ка мне, посмотрим, стоит ли сабля рукояти. Он обернул тряпку вокруг черенка и вышел из кузни. Перед дверью лежал толстый шест. Он рубанул его наискось, и сабля сломалась. Мои внутренности как огнем опалило. Я трудился месяц, выковываяэту саблю. Китапбай отдал мне обломки, сказав: сабля твоя получилась хрупкой, ты ее слишком сильно закалил. И ушел прочь. Так он воспитывал меня. Да буду я жертвой за его дар, он был чистым, святым человеком. Некоторые кузнецы неровны в работе. Цена не понравится – делают вещь как попало и отдают заказчику. Китапбай был не таков. Он честно работал, невзирая на плату. Расскажу одну историю, свидетелем которой я был. Это было после победы красных и утверждения новой власти. За четыре года до смерти мастер переселился в Сергиополь неподалеку от Аягоза. Однажды мы шли вдвоем. Он уже тогда совсем постарел, поседел. Рабочие сносили купеческий дом. Мы остановились посмотреть. Каменный фундамент оказался крепче железа. Кайла, ломы гнулись и ломались. Китапбай не выдержал и сказал: дайте мне свои инструменты. я их поправлю. Начальник рабочих подошел к нам и спросил: вы кто, что хотите. Как мог, я объяснил ему, кто такой Китапбай. Не доверяя нам, русский начальник отправил двух-трех своих присмотреть за нами. Китапбай, придя домой, быстренько разжег огонь, запустил меха и заново закалил кромки кайл и наконечники ломов. На следующий день я видел. что рабочие в клочья разнесли каменный фундамент дома.

– Старый скакун не удержался, – сказал Сабыт, – Природный дар уходит только в могилу.

– Да. Перед смертью он выковал еще один кинжал. Вот этот, – Ахметжан отстегнул от пояса кинжал вместе с ножнами и бросил его Сабыту на колени. – Давеча, чтобы не затягивать разговор, я сказал им, что сам его сделал.

Сабыт вытащил кинжал из ножен и положил перед собой. Блики от лампы играли, переливаясь, на клинке.

– Синий лед, – сказал Сабыт, – Рассказывают, что покойный Жабагытай таким клинком разрубил одного красного ударом от левого плеча и до сердца.

– Кульбагила, налей еще чаю, – Ахметжан отодвинул чашку, – Покойный Китапбай выкопал и показал мне оставленные старыми кузнецами для потомков хранилища железа. С тех пор прошло сорок лет, найду ли теперь – не знаю.

– Расскажи, как ты дал клятву красному командиру. Хочу послушать, – Сабыт устроился поудобнее, лежа на боку, – Нам теперь только байки у очага слушать.

– В Семипалатинской тюрьме, где ты просидел столько времени, побывал и я. Бедные казахи. У одной из захваченных банд взяли мою саблю. Не выдержав пыток, владелец сабли назвал мое имя. Однажды я спокойно пью себе дома чай, и тут пятеро солдат. Ничего не объяснив, увели меня. Сначала держали в Аягузской тюрьме. Тогда жизнь человека и копейки не стоила. Не знаю, почему меня не расстреляли прямо в ауле. Потом «с почетом» перевели в Семипалатинскую тюрьму. Почему со мной не покончили в Аягузе, тоже не могу сказать. Гнил я там несколько месяцев. Иногда вызывали на допрос, спрашивали, от кого научился кузнечному ремеслу. Еще спрашивали, с кем из беглых держу связь, получаю ли вести из Китая. Так и шло. Однажды вывели из тюрьмы ночью. Посадили в телегу и повезли.Я подумал, что настал мой час, собрался с духом. Приехали в какой-то дом на берегу реки. Широкое подворье. Много народу. Все одеты по-военному. Ввели в какую-то комнату. Сидит красный командир и с ним еще двое. Один – казах, второй – русский. Командир что-то сказал. Казах перевел: говорят, ты – костоправ, врачеватель. Командир хочет знать, так ли это. Я ответил, что кое-что умею. У нас тут один человек болен, сможешь ли ты его вылечить, спросил командир. Надо посмотреть, наперед не могу сказать, ответил я. Командир у меня на глазах завернул в тряпку черепицу, раздробил ее несколькими ударами молотка и сказал: посмотрим, какой ты костоправ, поставь осколки на место. Помянув Аллаха, я развернул тряпицу и взялся за дело. Немного повозившись, я поставил на место все кусочки до последней крошки. Командир остался доволен. Он повел меня в комнату в глубине дома. На постели, укрывшись по пояс, лежал русский паренек. В лице ни кровинки, губы потрескались. Состояние очень плохое, но Азраил еще не пометил его лоб своей печатью, вроде бы его еще можно спасти. Что с ним, спросил я. Командир снял одеяло. Оказалось, парень ранен в ногу и не один раз. Вся кость раздроблена, мясо почернело, тело горит. Похоже, началось заражение крови. Где ваши лекари, спросил я. Какие лекари, люди разбежались кто куда, везде неразбериха, сказал командир. Чтобы узнать, как далеко зашло омертвение, я раскалил на огне иголку и потыкав в разных местах. Слава Богу, выше колена не зашло. Твоя жизнь зависит от того, жив будет этот человек или нет, сказал командир. Мы постараемся найти все, что нужно, только спаси его...

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (72 голосов, средний бал: 4,56 из 5)

Загрузка...