Екатерина Скорынина

Екатерина СкорынинаМне нравится игра слов. И сам процесс написания представляется мне своеобразной головоломкой, когда пытаешься описать глубину человеческого переживания, эмоцию, которая по своей сути бессловесна, но понимаешь, что средств для передачи внутреннего недостаточно. Слова – просто слова, но как их заставить жить? И я сижу иной раз, словно поддавшись порыву, выписываю и выписываю суть человека, как художник вырисовывает глаза, лишь бы портрет казался живым. Вот так и у меня, лишь бы герой казался живым, лишь бы чувствовалась сама жизнь, сам человек жил на страницах, слова изливаются в единый поток, порой совсем нарушая все мыслимые и немыслимые нормы русского языка, лишь бы передать состояние и саму суть. Ведь мы такие эмоциональные существа, такие глубокие, и эта глубина меня завораживает. «Что скрывают глаза человека? Ведь в его бездне обитают не только рыбы. Сколько затонувших кораблей покоится в пучине тамошних вод?» Коротко говоря, я люблю людей и люблю жизнь, вот поэтому я пишу об этом и о том. Точнее говоря, учусь писать.


Рассказ "Художник из Праги"

отрывок

Медленно, шаг за шагом тень Петра Александровича скользит по чердаку. Всё в этой комнате, даже самая незначительная деталь, играет огромную роль в его жизни. Бесчисленное множество статуэток со всех концов света, где только успел он побывать, фотографии, видеоплёнки и письма от друзей, музыкальные инструменты (самые разнообразные), виниловые пластинки, огромное количество книг на иностранных языках, а главное – инструменты художника – всё это живёт на старом чердаке уже не один десяток лет. Всё это когда-то было жизнью Петра Александровича. Но увы! Много времени прошло с тех пор, как дедушка последний раз брал в руки кисть; много времени прошло, как он последний раз вступал на эти скрипучие половицы. Последняя его работа – ''Художник из Праги'' – так и осталась незаконченной, неизвестной миру, томящейся на заброшенном чердаке. Спустя столько лет Пётр Александрович впервые подходит к мольберту. Ткань по-прежнему скрывает холст. Немного помедлив, художник тянется дрожащей рукой к материи. Несколько секунд, и ненавистная тряпка так же легко, как перышко, летит на пол. Нехотя, старик глядит на своё детище. Тишина, и лишь треск свечи раздаётся в безмолвии. Рука касается штрихов, незавершённых мазков, скользит по шероховатой поверхности. Глядящие с мольберта глаза уставились на старика. Они пронзают его насквозь, они знают всё, но при этом ничего. Что он может ответить им? Как может оправдаться? Мучительная тишина. Мурашки скользят по старой загрубевшей коже, на секунду, какая-то неосторожная мысль, словно дёрнув за нерв, заставляет каждый волосок встрепенуться. Словно разряд электричества, дрожь подчиняет себе руки, плечи. Тело не слушается. Пальцы больше не способны чувствовать, а мозг – думать. Или наоборот: он думает, очень много думает, и мысли сжирают его. Убивают. Уничтожают. Делают так больно, как может сделать только самый близкий человек – ты сам. Истерика накатывает внезапно. Нельзя вечно держать в себе, нельзя вечно притворяться. Тем сильнее и ужаснее будет буря, сдерживаемая на протяжении долгих лет. Скользя, обвивая изгибы и морщины, первая слеза вырывается наружу. Горячая вода из сердца человеческого бытия. Сколько горя в этой воде? Сколько отчаяния? Ненависти, укора… Дрожь овладевает всем телом. Старик стоит перед мольбертом. Глаза широко распахнуты, смотрят на своё детище, стеклянные, неподвижные, очень красные. Горячие капли стекают с подбородка, капают холодной солёной водой на руку, а трясущиеся пальцы продолжают познавать рисунок. Раздаётся стук трясущихся пальцев, ударяющихся о холст. Хаотичный, глухой, безнадёжный стук. Человек на грани. Дрожь. Ненависть. Слёзы. Он хочет прижаться к портрету и как мальчишка, не стесняясь никого зарыдать, завыть от той боли и обиды, от того разочарования и отчаяния, от собственной слабости и бездействия. Он хочет бить портрет, орать и материться. Разнести всю эту комнату к чёртовой матери, сжечь дом. Но смотрит внук… И вновь тишина. Тишина, тяготящая каждого, находящегося здесь. Серые глаза наполняются слезами. Дрожащий вздох, стоящий огромных усилий. Эмоции выходят из под контроля и, рухнув в кресло-качалку, некогда, такой сильный мужчина, не может ничего произнести. Ничего, кроме: «…Я сдался, сдался…». Внук недоуменно смотрит то на Петра Александровича, то на художника, нарисованного на холсте, пытается хоть что-то понять. Молчание. Тишина. И лишь всхлипы от глухого рыдания. Сумерки. Потрескивает горящая свеча. Тени ползут, утопая во мраке. – Этот человек важен для тебя, дедушка? – почти шепотом произносит мальчик. В его интонации читается страх. – …Мой старый друг, – внезапный ответ в мгновение, как стрела, пронзает ненавистную тишину, и вновь молчание; тихим эхом последняя фраза звучит в сознании каждого. Нет прежней лёгкости в общении. Впервые за всю жизнь юноше кажется, что перед ним сидит совершенно незнакомый человек – все стереотипы в мгновение рушатся и неизвестность пугает. – А почему портрет незакончен? – как будто переспрашивая у самого себя, произносит старик. Его глаза широко распахнуты, взгляд сосредоточенно уставлен в пол. Нет ни единого движения. Всё замерло. Губы словно улыбаются, но это вовсе не улыбка. Кажется, что он очень испуган и одновременно удивлён. Или счастлив – непонятно, что творится у него внутри в данную секунду. Как всегда эти серые глаза выражают абсолютно ничего. Спина сгорблена, и руки подобно полотну свисают с кресла. Лишь пальцы периодически подёргиваются, сдавшиеся нервам, сдавшиеся нервной дрожи. Сердце разрывается от переживаний, эмоций и чувств. А снаружи… Ступор. Тяжело вздыхая, старик отводит глаза. Ещё один вздох, отрывистый, как будто через силу. Пётр Александрович начинает свой рассказ: – Это был хороший год двадцатого столетия. Знаешь, в двадцатом столетии вообще мало было хороших годов… «Приятно смотреть на мир сквозь разноцветные линзы, если они идеально гладки и целы».

Хороший год, XX век. Майское солнце озаряло пустынные пражские улочки. Утренний туман огромным облаком окутывал сонный город. Порой только цоканье сандалий некого трудяги нарушало сложившуюся тишину. Постепенно звук шагов удалялся, растворяясь в тумане. «Этот персонаж навсегда исчезает из моей жизни с каждым шагом, с каждым метром всё дальше, – рассуждал некий молодой человек. Юноша сидел на перилах, окаймляющих балкон. Перекинув ноги, он наблюдал за спящим городом. Точно нельзя сказать, о чём он думал в данный момент, но быстротечно мелькающие мысли были очень важны для него, – а вероятность того, что я когда-нибудь ещё встречу этого мужчину, ничтожно мала. Но если бы я окрикнул его, заговорил с ним или просто пожелал доброго утра, то возможно обычный прохожий стал значительной личностью в моей жизни. Или, допустим, он бы просто оглянулся, случайно посмотрел наверх и, увидев меня, дружелюбно сказал: «dobréráno!». Тогда, запомнив его лицо, я нарисовал бы портрет, а копиями завалил весь город, и нашёлся бы этот человек, и обязательно стал значительной личностью в моей жизни, – внезапно юноша рассмеялся от столь нелепых мыслей, но вновь задумался, – а способен ли этот прохожий стать по-настоящему значительным для меня? Просто незнакомец, трудяга, спешащий на работу, как и большинство других. Именно поэтому он и удаляется со скоростью два шага в метр, два метра в секунду, сколько-то километров в час. Да, если бы мы заговорили или дружелюбно поздоровались, вероятно, всё сложилось совершенно по-другому, но такого не произошло…» Город ещё был погружён в сон. Туман лёгким облаком скользил по улицам. Редкая пташка вылетала в такой час из своего гнезда. Но время было прекрасное, уединённое и свободное. Юноша глядел сверху вниз, и сердце его ликовало. Он становился свидетелем пробуждения жизни, свидетелем оживления цивилизации. Медленно полоса мрака отступала, и горизонт заливался приятной теплотой. Встрепенулись птицы, поползли тени. С высоты было видно, как темнота сдаётся утренней заре, как медленно-медленно свет окутывает крыши домов. Послышались скромные шаги. Где-то хлопнула входная дверь, сначала одна, затем другая. В умирающей тишине стали глухо раздаваться голоса. Зажужжал мотор автомобиля. Улицы оживали. Увлечённый происходящим, юноша чуть ли не на половину свесился с прутьев балконной перегородки. Над ним разворачивалась удивительная панорама, когда солнце, соприкасаясь с горизонтом, плыло по небосводу, озаряя изящную пражскую архитектуру. А он продолжал любоваться постепенным преображением города, оживлением городских улочек. Вот, что его восхищало! Вот, что его вдохновляло! Суета, утренняя неразбериха, эмоции, жесты, разговоры и смех живых людей – вот, что по-настоящему привлекало его! Сердце бешено забилось, руки крепче схватились за перила. Что-то в этом огромном театре было невыразимо чарующего, беспорядочного, суетливого, словно сама жизнь бродила по улицам. Воспоминания о блаженном уединении растаяли вместе с темнотой, а взошедшее солнце с новой силой вдохнуло жажду жизни. Секунда! И вдохновлённый зритель, одолеваемый мгновенным порывом, соскочил с перил, вбежал галопом в комнату, схватил что-то второпях и умчался прочь.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (Без рейтинга)
Загрузка...