Евгения Кордова

IMG_1174-1-2-7Писать я начинала ещё в школе. Потом случился очень длительный перерыв. У меня два высших образования, естественно-научное и гуманитарное, обеим профессиям отдана некоторая часть моей жизни, в каждой удалось чего-то добилась, но ни одна из них не захватила полностью, и обе имеют очень косвенное отношение к тому, что я, действительно, люблю делать. Когда я пишу… подбирая слова, играя ими и выстраивая их в единственно-возможную для меня, автора, цепочку, мне кажется, что я одновременно и рассказываю истории, и создаю картины, и сочиняю мелодии. И, преодолевая природную робость, объясняюсь в любви к тому, что делаю.


Повесть "Еврейский вопрос"

отрывок

У моей свекрови седые волнистые волосы. Ей очень идёт.

  Выйдя из здания аэропорта, с оторопью обнимаю свекровь, на голове которой колтун грязно-коричневого цвета.

  Мы сидим за столом. Я внимательно смотрю на сестёр: – ¿Quisiera saber a quien se le puso en la cabeza esta idea, tan brillante (хотелось бы узнать, кому пришла в голову столь блестящая идея)?

  Начинают хихикать. Обе. Ну, конечно – модница Анабелле и предводительница Ирэнэ. Они решили несколько омолодить маму к нашему приезду.

  Результат превзошёл все ожидания. Волосы получились баклажанно-фиолетового цвета с рыже-красными и жёлто-лиловыми разводами. Будто её окунули головой в химические сточные воды и основательно там пополоскали.

  – Mi mama se puso brava (мама рассердилась), – говорит Ирэнэ, – bravisima (очень сильно).

  – Bravisisima (пришла в бешенство),– добавляет Анабелле.

  Времени до нашего приезда оставалось… Не оставалось. Перепуганные сёстры помчались в магазин.

  Представив свою свекровь – само воплощение доброты и терпения – que se puso bravisisima, mirandose al espejo y viendo su belleza increible (которая впала в ярость, увидев в зеркале свою неправдоподобную красоту), я начинаю смеяться вслед за сёстрами. Мы хлопаем друг друга по ладошкам и плечам, бьём себя по голым ляжкам и безудержно хохочем.

  – ¡Ya no puedo mas (всё, больше не могу)! – стонет Ирэнэ и скрывается в направлении туалета.

  Мы с Анабелле, взвизгивая и приседая на каждом шагу, подтягиваемся следом.

  Донья Карлотта очень разговорчива.

  Собственно, она говорит всё то время, когда не спит.   Тихо, но непрестанно.   Обнаружив во мне благодарного слушателя.

  Я с заинтересованным лицом терплю весь этот поток ассоциативных мыслей, что растекаются по древу. И никогда не перебиваю. Только поддакиваю. Время от времени вставляя: «¡No puede ser! ¿En verdad? ¡Que interesante! ¡Increible! Quien sabe…» (Не может быть! Правда? Как интересно. Невероятно! Кто знает…) Стойко несу свою вахту, пока не появится кто-нибудь третий, который случайно цепанётся. Тут надо быстро передать бразды и рвать когти. Под любым благовидным предлогом.

  Однажды мы спросили, как варится варенье из бабако. Я много чего узнала из этого рассказа. Где растут бабако, какими бывают, в какое время года снимают урожай. Как они собирали бабако в детстве. Как они вообще – собирали плоды. Что они вообще – собирали в детстве. Что и как выращивали. И еще всякого разного – про её детство. Но вот про варенье…

Она вспомнила о нём утром: – ¡Diоs mio! ¡Que bruto, me he olvidado! ¡Absolutamente! U’d me estuvo preguntando del dulce de babaco. ¡Mi pobre cabeza! Ahora mismo. (Господи Боже! Совсем забыла. Вы же спрашивали о варенье из бабако. Моя бедная голова! Сейчас.) Но и в тот день нам не суждено было узнать рецепт.

  «Да что я, в самом деле, не знаю, как варенье варится?! – плюнула я. – Варенье оно и в Африке варенье! Как-нибудь разберемся».

  Я знаю, как готовится варенье.

  И даже однажды это здесь сделала.

  В доме на выселках.   Куда упросила мужа переехать, почувствовав: еще чуть-чуть, и я за себя не ручаюсь. Ему-то что – он почти всё время в джунглях.

  Муж долго разговаривал с родителями.

  Дом на выселках, как я его называю – все остальные: la casa de Tebaida (дом на Тебайда) – так называется этот район города – без особых удобств и с аскетическим убранством. Двери всех комнат – две маленькие спальни, крохотная гостиная и кухня – выходят на улицу, на дорожку, вымощенную плиткой. Без навеса. Во время ливней, которые идут с периодичностью раз в сутки, местонахождение здесь приобретает дополнительную остроту. Особенно, если надо в туалет. И уже невмочь. (Всё остальное можно как-то перетерпеть – через час ливень закончится, через два – земля просохнет). Туалет – вместе с душем – находятся в противоположном конце анфилады комнат. Передвижение носит прерывисто-синусоидальный характер – из двери в дверь, с взвизгиваниями – когда на улицу под ледяной водопад и облегчённым «уф!» с передёргиваниями всем телом – в комнату. И одновременной психологической подготовкой к следующему рывку. Главное, не грохнуться – на мокрой плитке очень скользко. Нет, никакие зонтики вас не спасут. И плащи тоже. Разве что наряд для дайвинга. Который сильно затруднит ваши действия в туалете. После похода лучше переодеться. То есть, вы сами поймёте. Ну, если вы не рыба.

  Случаются и затяжные дожди – недели на две, а то и месяц.

  Душ работает, как ему Бог на душу положит – по своему расписанию. И наши с ним желания, совпадая в пространстве, категорически не совпадают во времени.

  Но я счастлива. Я здесь одна. Наконец-то.

  Нет, я люблю свою безразмерную резиновую (никогда не знаешь, сколько их сегодня нарисуется) шумную латиноамериканскую родню. У них постоянно что-нибудь происходит. Страсти кипят и бушуют. С утра до позднего вечера. Вулканы – это очень красиво и экзотично. Но жить в жерле вулкана…

  У сына – огромный открытый двор, поросший травой, на котором гребутся три чёрно-оранжевых курицы. После того, каменного, наглухо запечатанного, сумрачного и холодного – этот мне колониальный стиль! – сказка. А в сараюшке – кролики. Раздолье.

  Сын носится по двору, как угорелый, вверх-вниз (двор с уклоном), полагает, что пасёт кур и убеждён, что кормит кроликов, валяется на траве и визжит от восторга. И здесь я не боюсь, что он расшибётся.

  Стоя к нему спиной, в майке и коротких шортах умиротворённо стираю в этой традиционной постирочной штуковине – назовём её условно корытом. Солнце поджигает плечи, и кончики хвоста, выгоревшие почти до соломенного цвета, щекочут лопатки.

  Даже не знаю, как описать эту постирочную конструкцию – этот шедевр инженерной мысли: этакое прямоугольное каменное сооружение чуть выше моих бёдер с квадратным, слегка наклонным, ложем – в самом низком его углу находится слив – окаймленным со всех сторон бортиком с дырочками – из них подается вода. Холодная.

  Бельё намыливается полосатым, бело-синим мылом и трётся прямо об эту шершавую каменную поверхность. Ну, да – экзотика пополам с экстримом.

  Отстирывается потрясающе.

  Перчатки обязательны. А то и руки отстираются. До неузнаваемости, до полной непохожести на руки. С последующим длительным лечением. Это местное полосатое мыло – очень едучее.

  И много, очень много света. Яростное солнце. В сухие дни бельё высыхает за пятнадцать минут. Непременный головной убор и одежду – лучше с длинными рукавами и штанами. Иначе покроешься волдырями, даже не заметишь как.

  Во дворе,  в диагонально-противоположных углах,  два дерева.

  Dos arboles – de higo y de nispero (два дерева – инжир и нисперо).

  Нисперо (ударение на первый слог) – это мушмула. Но я буду называть нисперо. Мне так больше нравится. Ярко оранжевые ягоды с коричневой блестящей круглой косточкой внутри. Косточка может состоять из максимум трёх, плотно пригнанных друг к другу.

  Так вот, из этого самого нисперо я и приготовила варенье.

  По всем правилам:  засыпала сахаром, подождала, пока ягоды дадут сок и несколько раз довела сироп до кипения, предварительно выбирая ягоды и закладывая их обратно в снятый с огня, булькающий котелок.

  Целый тазик варенья.  Я предполагала, что его хватит надолго. Ну, как это бывает у нас.

  У них – всё иначе.

  Набежала первая волна родственников. Пробовали, громко причмокивая и закатывая кверху глаза.

  Слухи распространились со скоростью… слухов.

  К вечеру от тазика осталось… – сам тазик.

  С тех пор все уверовали в мою неземную страсть к нисперо. И волшебное умение готовить из него… на вкус восхитительное, внятному описанию не поддающееся.

  Мы прилетаем ранним утром.

  Этот маленький аэропорт в горной долине принимает и выпускает воздушные судна только по утрам. Чтобы яркое дневное солнце не ослепляло пилотов. На скалистом склоне горы навсегда остался росчерк разбившегося самолета. Припозднившегося.

  На этот раз мы летели на маленьком Боинге, всего на двенадцать посадочных мест. Боинг мужественно боролся с воздушными течениями, а я – отчаянно – с приступами тошноты.

  Нас встречают эскортом из трёх машин. Все, кто сегодня свободен. Мы улыбаемся и машем друг другу руками. Долго и бурно обнимаемся, всплескиваем руками, восклицаем и рядимся, кто и где разместится. Потом едем по горной, петляющей серпантином, спускающейся и взлетающей вверх – так, что машины начинают реветь – дороге, я смотрю на горы, напоминающие ландшафт моего детства, и думаю, что покинув холодную неласковую Колыму, я так никуда и не уехала.

  Обедаем в Сан-Педро – да, да, том самом – в маленьком домашнем ресторанчике на пять столиков, который держат дальние родственники свекрови.

  Здесь готовят лучший в Сан-Педро гороховый суп с бананами (la sopa de arvejitas con guineo). Это местный рецепт, мало распространённый в Латинской Америке. Основные его ингредиенты: свежий горох, зеленые бананы и особый вид сыра (quesillo), отдалённо напоминающий брынзу, который готовят в здешних краях специально для добавления в горячие блюда. Я с подозрением осматриваю чашки, тарелки и приборы, на всякий случай тщательно протирая всё, что можно, салфетками. Потому как любой полудохлый микроб... Самообман.

  Cегодня у доньи Карлотты редкий выходной.

  –Eugenitta, – радостно говорит мне свекровь, – le dejamos a U’d unos nisperos. Que pena, el tiempo casi se ha acabado.  Falta para un dulce. Pero le hemos guardado algunos. Para U’d personalmente. Les he dicho a los demas: Eugenitta  quiere tanto a los nisperos. ¡No los cojan! Dejen los nisperos para a ella. Tanto les hemos esperado a ustedes. (Эудженитта, мы оставили тебе немного нисперо. Как жаль, его время почти закончилось. Его не хватит для варенья. Но мы сохранили немного. Специально для тебя. Я всем сказала: Эудженитта так сильно любит нисперо. Не собирайте! Оставьте нисперо для неё. Мы так вас ждали.)

  Я лезу на крышу. Черепица подо мной трепещет и волнуется. Я тоже нервничаю и подрагиваю – сверзнуться с крыши не входит в мои планы.

  И не то чтобы мне так сильно нравится нисперо. Но моя свекровь берегла ягоды – для меня.

  Мы не попадаем больше в сезон нисперо. И я не готовлю варенье.

 Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (12 голосов, средний бал: 4,08 из 5)

Загрузка...