Евгений Трубачёв

ФотографияБольшой весельчак. В свободное время люблю сделать что-нибудь этакое, а что именно — не так важно. Активный велосипедист и бегун, чего и всем советую, ведь никогда не знаешь, где жизнь решит тебя нагнать. Больше от душевных порывов, нежели от скуки, пишу прозу, в основном, новеллы. Уже лет шесть как продолжается такое мое увлечение, но пока только для моего личного удовольствия. Вот, решил это исправить.


Повесть "Дневник мальчика"

Отрывок

За окном стоял холодный тысяча девятьсот девяносто второй. В стекла стучалась трескучая рука мороза, выманивая красивыми узорами людей для ритуального морозного убийства. И вот она – маленькая фигура посреди безмятежного ледяного простора. Вокруг только лед и деревья, которые от надвигающихся бурь играют в ящик и отправляются на производство гробов. Эта маленькая точка, огибающая снежные барханы – мой отец. У него в руках ведро, полное красной икры и сверху замотанное куском тряпки, чтобы не дать непогоде превратить розовую кашицу в ледяной кусок омертвелой рыбьей плоти. Он пробирается через старый поваленный забор, через сломанные заграждения и через вихрь буйства природы. Движется он вперед, в направлении одного-единственного здания среди этих бескрайних полей, на которые кто-то всевышний разлил немного синьки, которая у него была не в дефиците. Отец направляется к родильному дому. Интересно, почему в его замерзших руках целое ведро красной икры, и, главное, где он может быть с таким богатством? Возможно, это Мальдивы или Испания, а он олигарх, который идет сквозь редкую, но все же касающуюся этих мест непогоду? Нет, не так. Все более приземлено, и это видно, если под заиндевелой шинелью различить форму военного. Мой отец находится на Дальнем Востоке, близ одной из щедро раскиданных здесь военных частей. Отсюда сразу же понятно, почему в его руках столько красного золота из рыбьих брюх – там, рядом с китайской границей, красная икра идет наравне с рублями, это тамошняя валюта. Видимо, отец только что наделал военных дел на целое ведро алой красоты и нес ее в сторону родильного дома. Хотя он мне еще не отец. Он еще несколько часов не будет мне отцом. На дворе шестое сентября и снежная буря своим естеством говорит, что на свет является новый пророк, мессия, Господь Бог и полный флакон идеальных качеств. То есть я. Все, вроде бы, в норме, рождается очередная дева по зодиаку, мартышка по гороскопу, и ничего от нее ждать не приходится – человек как человек, еще и названный женским именем в честь одного генерала. Кроме одной странной особенности: этот человек рождался дважды.

Сразу же на ум приходят мысли о мистике, каком-нибудь спектральном рождении или голубке, севшей на живот моей мамы. Может, в голове родится аналогия с двойным рождением Будды Гаутамы-Шакьямуни и его выходом из левого бока своей матери. Но мир отрицает поэзию, и реальность ножом для масла намазывает факты в нашу память. Ледяные ночи заставляют топить печь все чаще, холод спускается в дома, просит животы дать ему еще еды на обогрев, длина дня сокращается, впереди коварная зима, первая полная зима в новом государстве, которое рассыпается, как пригоршня медных монет. И в доме моего отца появился ребенок, зачатый в день развала Союза, еще один голодный рот, вылезший из окрашенной в пугающе зеленый цвет родовой жидкости. Маленькая лопоухая обезьянка, которая только и делает, что хочет есть, писается и какается. Третий член семьи. Отцу становится очень тяжело прокормить нас, он человек рассудительный и понимает, что дальше лучше не станет, что военным перестают платить деньги, и что теперь судьба человека зависит только от него самого. Ницшеанские термины начинают показывать густой полумрак души человеческой. На печь в той же ленивой позе, что и вся история России до этого, вваливаются девяностые.

Отцу приходится “бомбить” на своей старой поддержанной шестерке, то бишь заниматься извозом, будто он какой-то таксист, а не ветеран войны и не офицер связи. Все будущее, все тяжбы в мгновение ока пролетают перед его глазами: он видит предстоящую тяжелую зиму, которая продлится еще десятилетие. И все это – только отблеск в моих маленьких глазках шестого сентября тысяча девятьсот девяносто второго года. Отец понимает, что впереди будет тяжелое время, а государство помогает деньгами только рожденным до третьего сентября сего года. Я опоздал со своим появлением на три дня. В любой семье такое мое рождение было бы скорбным упущением, только не в семье моего отца, хитрейшего из хитрых чертей. Отец берет меня на руки, улыбается губами человека, который привык отдавать верные приказы и продумывать безотказные планы. Вьюга и метель бьются в окно, пытаются из-за стекла разглядеть намерения этого военного человека. Но своим холодом они только застилают стекло узорами и начинают биться все яростнее, в попытках увидеть, что же произойдет дальше, что выдумал человек, водивший колонны через Афганистан с минимальными потерями. Отец заносит шариковую ручку над свидетельством о рождении, и так я появляюсь на свет во второй раз, более ранний: шестерка исправляется на ноль, после нее вставляется единица, и здесь перед шестимиллиардным рукоплещущим миром, в унисон скрипу старой ручки о пергамент бумаги государственного образца происходит создание дваждырожденного, одного из немногих бывших на этой земле. Такой легкий жест дал моему отцу двести пятьдесят рублей в ваучерах по старым деньгам. Они все равно впоследствии прогорели в каком-то обанкротившемся банке, но своей жадной тягой к человеческим рукам оставили ходить по земле меня – мальчика о двух половинках.

Вся моя следующая жизнь была определена этим фактом. Мама говорит, что это все нумерология, меня не раз подбивали исправить паспортную единичку на полагающуюся шестерку, но я всегда был против. Постепенно (не знаю, связано ли в действительности это со странностью в моем рождении или нет) во мне начинал просыпаться тот, второй парень, рожденный человеческой изворотливостью. Так во мне оказалось двое: один для официальных дел, для общества, для людей, умный и порядочный, отличник и человек с привитым этикетом. А за ним следовал второй, зеркало, настоящий, который всю жизнь был подавлен и находился в сумерках зазеркалья, мальчик, жизнь которого ограничили одним взмахом синего пера. Это альтер эго гнездилось далеко внутри, само себя воспитывало из тех крох, что падали внутрь с общего стола. Оно было моим личным достоянием, и оно мне нравилось. У меня не было раздвоения личности в привычном понимании этого слова, но за зеркалом меня всегда ждал тот, кто понимал меня лучше всех. Мой партнер в танго и вальсе жизни. Мама говорит, что все мои проблемы, вся моя депрессия и то, что мои большие уши – это магнит для всяких исключительных случаев, попадосов, так сказать, что все это – плод той маленькой шалости, что все это – забытое и похороненное эхо прошлого.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (7 голосов, средний бал: 4,00 из 5)

Загрузка...