Добронравов Сергей

A6_Dobronravov_Photo_174625802_400dpiЖиву и работаю в Москве. Доп.проф.образование ВГИК, кинодраматургия.

Писать стихи начал в 1997 году, прозу в 2003.

Творчество: Стихи, рассказы, повести, сценарии, фото, графика.

В 2013 принят в МГО СПРоссии, в 2014 в Межд.Гильдию Писателей (МГП), Германия.

Публикации: лит-худ.альманах "КИНОСценарий", 2010,11, конкурсные сборники МГО СПРосии 2013/14, интервью в журнале "Новый Ренессанс" (Германия) 2014/06, http://ingild.com/novyiy-renessans-2-16-2014/. Автор повестей "Оправдание Иуды, "Юность Ольги Мещерской", "Марта и Фехтовальщик", "ТАБО-ТАБО", и сборника стихов "Осень Райская Два".

______________________________________________________________

Блудодея (отрывок из главы)

 …Но по–прежнему мирно горел светильник на столике. Захария, обронивший свитки и забывший о них, не видел ничего, кроме женщины. Он не верил тому, что открылось ему. Беззвучно шевелил он губами и что–то яростно доказывал сам себе. Проживший немного, никогда прежде не видал он взрослой женской наготы. Он впал в немыслие, застигнув момент обоюдной любви, он замер, скованный страхом и восхищением.

 – Ревекка… – прохрипел из угла Цадок.

Не вставая, на карачках, торговец пополз к тахте…

 А Захария уже открыто, по–мужски, любовался наготой Ревекки, безвозвратно повзрослев в эти мгновения. Парой жарких костров рябил светильник в его цепких, познавших числа, глазах.

– …в заветной глубине сердца схоронила она бурный поток… с Цадоком же… не поделилась ни каплей! …

…то, наверное, постиг Захария, бедный писец, тоскующий по уютной и чистой домашней любви, несбыточной для него, неимущего. Так глядел он на её, распахнутую, отторгнувшую стыд, наготу…

Но если бы он умел перевести в слова свою тоску по супружеству! По млеющему жару женских коленей, что распластала для законного мужа сладкая, душная ночь…

…по влажным словам со сбитым терпким дыханием, стекающим в темноте в ухо любимого вместе с горячей женской слюной…

Захария молчал. Грохотало в его сердце. Рушились скалы на тёмной его стороне, неподвластной чужому взору, и там, в пляшущем смерче, распадались миры…

Цадок, торговец шерстью и тканями, несносный хозяин Захарии, боднув своего писца под колени, отпихнул и достиг, наконец, тахты.

Захария, покачнувшись, сделал шаг в сторону, и смерч, унесший его, чтобы разрушить, принёс собранного  обратно.

 Тяжело дыша, опершись на край тахты, кряхтя, поднялся на ноги старый торговец и законный муж прекрасной Ревекки, дочери бедного суконщика Иохима, обменявшего старшую дочь на гибельную долговую расписку. Ревекка закрыла и защитила собою всех младших, и мать, и отца. И заточила в яму дочернего долга свою мятежную душу, не познавшую женской любви. Не достигнув тринадцати лет, похоронила она в той же яме своё жаркое тело…

И впереди, кроме сухой пустой черноты, Ревекка не ждала ничего…

 Законный муж поднялся на ноги и стащил Ревекку за волосы с тахты. Браслет откатился по ковру, пропели подвески, застонала Ревека…

…и Захария, мгновенно склонившись, рванул вперёд, растопырив ладонь, схватил золотую добычу, сунул в рукав…

Цадок не заметил, до писца ли ему?

Глухо, злобно рыча, позабыв речь, он дёргал и таскал Ревекку за волосы, раскачивал из стороны в сторону, пытаясь распластать жену на полу…

Она молча и упорно выворачивалась из его рук…

И вывернулась, отпихнула! И собралась в жаркий комочек, вжавшись спиной в край тахты.

 Цадок медленно приходил в себя…

Вот уже умерил дыхание, оправил одежду…

И чем больше он успокаивался, тем сильнее сжималась Ревекка. Приступ бесстрашия миновал. Затопило отчаяние. Из–под спутанных волос, закутанная в них по пояс, загнанным диким зверьком, попавшим в силки, она следила за каждым движением мужа.

Цадок рассматривал её с ненавистью.

И вдруг из этой ненависти выплеснула похоть, ненасытная, дикая сласть. Так плеснуло, что пошатнулся нестойкий в житействе Захария. Но Цадок не повернул к писцу головы.

Цадок ещё молчал. Руки его в старческих пятнах ещё немного дрожали, но крепко стиснутый беззубый рот уже превратился в узкую, спёкшуюся слюной, известковую щель.

Щель приоткрылась, и рабски вздрогнул Захария, узнав хозяйские интонации. Упал сверху вниз на сжавшуюся Ревекку надменный, трескучий голос:

– КТО ОН?

 По полу разлилась стылая злоба, прокралась и  втиснулась во все закоулки, смочила все ворсинки ковра, заползла под тахту, где не нашла ничего, выползла и лизнула шершавым, ледяным своим языком точёную лодыжку Ревекки.

Та вздрогнула и, подобрав под себя ноги, обхватила колени, прижав к груди. Сжала так, что побелели суставы пальцев. И стало ясно, что разодрать их, растащить, раздвинуть можно – только выломав. И задралась при этом рубашка Ревекки, открыв бедро, гладкое, как полированный кедр.

Захария прикипел взглядом к её бедру, пригвождённый,  приговорённый этим мягким, матовым блеском. Он запахнул дыхание… никогда не забудет он этой ночи! В этот миг он постиг проклятие и блаженство брака. Он жалел Ревекку. Жалел Цадока, сына Нелева, купившего себе молодую жену шесть лет назад. Жалел себя. И любил всех!

 Она не произносила ни звука. Законный муж приподнял бровь, вкрадчиво, угрожающе, удивлённо…

– Не ответишь?

Она глянула на Захарию, и только тут Цадок спохватился. Забормотал торопливо, и принялся выталкивать писца за дверь.

– Иди, Захария… иди!

Но Захария не слышал. Он не мог оторвать взгляда от сияния, исходившего от женского бедра. Цадок тормошил  Захарию и втискивал ему в руки не особо полный кошель. Писец покачивался, как опитый сонным зельем. Остервенело Цадок затряс писца, и тот, наконец, пришёл в себя. Взглянул на кошель, отдёрнул руки, замотал головой.

– Нет! Нет!

Захария развернулся и, шатаясь, пошёл прочь. Вслед ему понёсся  свистящий шепот. Достиг и ударил в спину.

– Захария!

 Писца шатнуло, он дёргано обернулся.

– Молчи, заклинаю тебя!

Писец кивнул, и Цадок торопливо притворил за ним двери. Медленно обернулся, ощерил впалый рот.

– Говори…

 По измазанному соком лицу Ревекки текли слёзы, оставляя после себя розовые дорожки. Она стиснула губы… и медленно, твёрдо покачала головой.

Цадок рухнул на колени:

– Ревекка! Заря моя! Услада моего взора… скажи его имя, только имя! И он исчезнет!

Ревекка молчала. Цадок подполз и стал цепляться за её руки, колени… Торопливо, заискивающе…

– Я дам своё имя сыну! Своё, слышишь?!.. Я знаю… моё начало иссякло… ты тоскуешь по мужской силе… только скажи… как его зовут? КАК ?!!

Старик вцепился в её намертво сцепленные кисти и надрывно сопел. Она молчала. Цадока затрясло. Он грубо дёрнул Ревекку.

Разлепились губы, спекшиеся любовью, и выплюнули ненависть и презрение:

– Это будет не твой сын! Не твой! У тебя никогда не будет от меня сына… только если этого захочет Господь… но Он не захочет…

 Цадок отшатнулся, как стегануло плетью. Ревекка мстила наотмашь, сполна, в первый и последний раз, за всё, что не получила, заплатив собой по долгам отца. Цадок вскочил, бешено замахнулся, и Ревекка испугано прикрыла  руками голову. Но почти сразу опустила руки. Она смотрела на него в упор, поддавшись вперёд, сжав свои маленькие кулачки.

И рубашка опять упала ей на бедра, обнажив плечи, грудь и живот, измазанные гранатовым соком любви.

– И не смей на меня смотреть!

Жёстко улыбнувшись, Цадок медленно, с расстановкой, ударил её в живот ногой. Вскрикнув, Ревекка завалилась вбок. Цадок ударил в лоно. Она застонала от огненной боли. Ударил ещё…

…он бил, пока она не перестала стонать, и не замерла…

– Твой ублюдок умрёт сейчас. Ты переживёшь его на день…

 Из угла её рта завилась тонкая багряная дорожка, удивительно напоминающая гранатовый узор. Цадок распахнул дверь ударом ноги, зычно крикнул в коридор, в тёмные фигуры, в людскую груду, скомканную страхом вины.

 – Эй, кто там! Воды! Мириам!

 От груды испуганно отделилась пожилая служанка.

– Заправь светильники! Почему в доме темно? – Цадок кивнул на Ревекку. – Умой госпожу… и переодень во что–нибудь… старое… Завтра Закон убьёт её.

Служанка торопливо исчезла и появилась с плошкой, трясущими руками она стала заливать в светильник нового масла.

А Цадок как–то сразу обмяк, обветшал…

Шаркающее он выплелся из комнаты. Тёмные фигуры услужливо расступились и надменно сомкнулись за ним, за его навсегда разучившейся быть прямой спиной.

 И как только он вышел, Мириам запричитала и упала перед Ревеккой на колени, и начала вытирать ей с лица кровь.

– Госпожа… я принесу твоё лучшее платье…

 Ревекка с трудом поднялась. Она бы упала, если бы не плечо старой Мириам. Ревекка поднялась, и Мириам обхватила руками колени хозяйки…

– Госпожа, как тебе должно быть больно… Что же будет? Мне страшно!..

Ревекка гладила служанку по голове, утешая глухо и просто:

– Не плачь, Мириам… Я знаю, что будет… И не бойся… И не ходи за платьем… я останусь в этом…

Служанка заплакала. Ревекка вымученно улыбнулась:

– В этом, Мириам…

 Мириам рыдала. Прелюбодея Ревекка разбитым ртом шептала ей слова утешения. Пойманная на грехе, она смотрела на свежо разгорающийся светильник, смотрела неотрывно, уже позабыв о старухе, для которой молодая хозяйка была единственным смыслом.

 Язычок пламени становился всё ближе и ярче. Всё светлее становилось в комнате, и стало очень светло и бело, и уже нестерпимо для глаз, и ослепительный, раскалённый блик просочился в стеклянную стену. И внутренним своим сводом стена потекла ввысь, в горловину…

Ревекка задрала голову.

Полуденным, раскалённым зрачком полыхал зенит, из которого выпарило всю глазурь. Зазмеились хворостом трещины из белого пепла, сквозь них посыпался чёрный песок, ширились и распухали трещины, обрастая хлопьями сажи…

…и с оглушительным треском разорвали глазурь!

И песочный водопад засыпал Ревекку…

И снова стало темно. И стало чернеть.

Так черно, что багровые редкие сполохи в этой чернильной яме показались Ревекке языками щедрого и доброго пламени, когда мать первый раз поднесла её к очагу, грудную и спеленатую в чистую застиранную холстинку…

 – Смотри, Иохим, смотри! Как нравится нашей девочке… Подбрось дров… пусть ей будет тепло… смотри, какие у неё реснички! Она будет первой красавицей в Капернауме… Какие сильные у неё ручонки, она будет лучшей хозяйкой… пожелай благоденствия своей дочери, мой любимый Иохим…

Но молодой суконщик, счастливый отец Ревекки, не услышал просьб своей юной жены. А может, он окончательно поглупел от домашнего счастья, щедро отсыпанного ему его Господом? Или был ещё так ослепительно молод, что ни одна светлая надежда в его душе не успела остыть и превратиться в белый и серый пепел?

Но Иохим уже твёрдо усвоил, что он – муж и отец, и прежде всего иного не должен забывать о своём авторитете.

И он погасил глупую и щедрую мальчишескую улыбку. И проворчал притворно–угрюмо, степенно вороша поленом очаг:

– Накрой ей лицо, Мария, вдруг искра обожжет её и… не пора ли её кормить?

Мария, спрятав улыбку, кивнула. И бережно прикрыла свободным концом пелёнки широко распахнутый взгляд Ревекки, не знающей ещё, чью речь она слышит. И не знающей, что это было речью. И что та состоит из слов…

Девочка не знала, что такое слова… но клочковато–протяжные звуки не таили угрозы, и Ревекка не испугалась, ибо прежде уже слышала их, просыпаясь в утробе…

Она ошалела от любопытства. Заворожённая, попавшая в этот мир впервые, забыв о голоде, она пялилась на гигантский пляшущий огонь и великана, кормившего его с руки.

И закопчённую балку, и потолок… Всё было огромным… И восторженно пискнула крошечная Ревекка.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (4 голосов, средний бал: 2,00 из 5)

Загрузка...