Дарёна Хэйл

Дарёна Хэйл - фотоДарёна Хэйл - российская писательница и поэтесса. Когда ей было 8 лет, она впервые ощутила потребность в создании новых миров и историй - и с тех пор никогда не останавливалась. Главной целью своей работы она считает написание произведений о женщинах и для женщин, создание разнообразных, не похожих друг на друга женских персонажей, позитивных ролевых моделей и вдохновляющих историй. "Если кто-то читает мою историю и находит в ней что-то для себя, какую-то помощь, какой-то свет, значит, я всё сделала правильно".

Darena Hale is Russian writer and poetess. At the age of eight she felt a thirst for writing for the first time, and since then never stopped. The main goal of her work is to write for women and about women, creating various female characters, positive role models and inspiring stories. “If someone reads my story and finds some help between the pages, then I did it right.”


Роман, антиутопия, экшн, триллер

"Эмбер: девочка с самокатом"

синопсис

В попытках найти лекарство от страшной болезни человечество находит нечто, что больше похоже на гибель: добровольцы, испытывавшие вакцину, превращаются в зомби - и вирус стремительно распространяется дальше. Тридцать лет спустя переживший зомби-Апокалипсис мир живёт по новым законам. То, что когда-то было американскими долларами, английскими фунтами, японскими йенами, кенийскими шиллингами и всеми остальными купюрами и монетами, теперь имеет одну цену. Пять индийских рупий и пять евро - одно, монета в десять русских рублей и монета в десять корейских вон - тоже одно. Нет больше Кореи, нет России, нет Индии, Японии, Англии и Америки. Нет ничего, а всё, что осталось, перемешалось так, что не разобрать. И несколько миллионов оставшихся в живых передают из рук в руки измятые и переклеенные купюры, или отполированные тысячами прикосновений монеты, и нет никакой нужды, знать, в какой стране их чеканили, печатали и пускали в оборот, достаточно просто глянуть на цифры. Именно полмиллиона таких монет и банкнот - главный приз в страшных гонках на выживание, и девочка по имени Эмбер готова принять в них участие.

отрывок

―Тебе их не жалко? ― спрашивает Эмбер. Дженни смотрит на неё почти так же, как она сама недавно смотрела на Лиссу. ― Кого именно? ― уточняет она. ― Потому что в зависимости от настроения мне порой бывает жалко даже тех, кого жалеть совершенно точно не стоит. Это так похоже на Дженни. ― Живых мертвецов. ― О. ― Широкие, слишком тёмные по сравнению с волосами брови Дженни сходятся в одну точку на переносице, вишнёвые губы вытягиваются трубочкой. — Я не думала об этом, — признаётся она. — Но, знаешь, может быть, здесь и сейчас они делают что-то полезное. Эмбер поднимает брови. — Здесь и сейчас? — Да. — Дженни кивает и тут же кривится в усмешке. — Ладно, подловила, не здесь, потому что рядом с нами нет зомби, это же вечеринка, и не сейчас, потому что я не знаю, чем они сейчас заняты, хотя, может быть, тоже веселятся где-нибудь у себя, на стадионе. Я имею в виду эти гонки. Ты ведь про гонки спрашиваешь, верно? — Про гонки. Конечно. Потому что в обычной жизни всё ясно и так: их вроде как жалко, потому что это с каждым может случиться, и вроде как всё равно, пока это не случается с близкими, и немного страшно, а ещё — дико злит, потому что ну, в самом деле, как цивилизация могла докатиться до такого дерьма. О, будь здесь Хавьер, он бы ответил на этот вопрос. Дженни тихо вздыхает. — Смотри, — говорит она, — тут почти у всех куча проблем. И каждый раз, когда мы выхолим на трассу, мы становимся чуть ближе к тому, чтобы эти проблемы решить. Кэт ушла из дома, Фредди не на что содержать свою лошадь, у Люка долги. Но им платят деньги за то, чтобы они вышли на стадион, вытянули жребий и прошли от старта до финиша. И нет, мне не жалко живых мертвецов. Будь я одной из них, будь я гниющим трупом с отстающим от костей мясом, я предпочла бы трясти своей плотью именно здесь, на стадионе, а не где-нибудь в лесах или заброшенных деревнях. Это всё равно что жизнь после смерти, ужасно отстойная жизнь после смерти, но помочь Фредди заработать денег для бедной лошадки — в тысячу раз лучше, чем пугать каких-нибудь заплутавших горожан на окраине. Рай и ад, понимаешь? Это довольно сомнительная концепция рая, думает Эмбер, но вместе с тем — самая похожая на правду из всех, о каких она только слышала. Это довольно сомнительная концепция рая, но обдумать её досконально у Эмбер не получается. Возвращается Джонни. В руках у него — бутылка и пара бокалов. Когда он наклоняется, чтобы поставить свою ношу на тумбочку между креслами, Дженни тянется к нему и ловким движением пальцев забирается в нагрудный карман рубашки, чтобы достать оттуда плоскую фляжку. Джонни смотрит на неё с укоризной. — Это мой стратегический запас. В ответ Дженни только задорно трясёт головой, мол, не желаю ничего слышать. — Ладно, — Джонни поворачивается к Эмбер, — но на девочку с самокатом могу я сегодня рассчитывать? Он зажимает бутылку между ладоней, осторожно берётся за крышку, медленно и с опаской начинает выкручивать... Эмбер смотрит на его пальцы — жилистые, узловатые, с тонкой каёмкой грязи под ногтями — но видит на их месте другие. Болезненные, покрытые ссадинами, дрожащие от нетерпения. К горлу подкатывает комок. — Я буду чай, — говорит она тихо. Эмбер поднимается со своего кресла, не обращая внимания на притворно разочарованный вздох Джонни, и идёт туда, где — все знают — хранятся простые эмалированные кружки для любителей попить в перерывах между едой. Там же стоит и одинокий чайник с облупившейся на боку краской. Проще шмякнуть его на газовую плиту, чем тратить энергию на электрический (если во всей гостинице вышибет пробки, вряд ли кто-то захочет чайку). Простые действия успокаивают и отвлекают. Эмбер наливает в чайник воды, включает подачу газа, чиркает спичкой. Спиной ко всем, она ждёт, пока вода закипит, и отчего-то чувствует себя напряжённой. Когда в столовую входит Вик, напряжение только усиливается. Он не один, следом за ним идут Калани и Лисса, и да, по мнению Эмбер, Калани совершенно точно нечего делать рядом с её бывшим другом (слишком хороший и слишком плохой, эти полюса вообще не должны соприкасаться, это разные стороны спектра), но, видимо, по мнению самого Калани, ему есть, что делать рядом с Лиссой — та обвивается вокруг него, словно плющ. Зелёный и ядовитый. Платье у Лиссы на этот раз и правда зелёное, а что до яда... В улыбке его хватит на пятерых. Она обводит столовую взглядом победительницы, очевидно, гордясь тем, что рядом с ней одновременно Калани и Вик, а ведь круче них здесь нет никого, проверено и доказано, завидуйте молча, но её сверкающий взгляд чуть угасает, когда становится ясно: все присутствующие заняты собственным весельем, на новоприбывших не смотрит никто. Даже Эмбер отводит глаза. Мелкие пузырьки поднимаются со дна и разбиваются о поверхность. Нужно дождаться, пока они станут большими, а потом дать им ещё чуть-чуть покипеть. Она тянется за жестяной банкой с заваркой — и почти роняет её, когда прямо над ухом раздаётся холодное: — Правильно. Это голос Вика. — Что? — Она оборачивается. Пальцы впиваются в жестянку так крепко, что начинают болеть. Вик стоит совсем рядом — Эмбер не может не смотреть на маленькую родинку на его левой щеке, возле уголка рта, почти такую же, как у неё самой, они ещё смеялись, что разлучённые в детстве брат и сестра, только кожа разного цвета. Вик стоит совсем рядом — Эмбер может пересчитать все трещинки на губах, и все ресницы, и каждую льдинку в глазах. — Правильно, что ты делаешь себе чай, — поясняет он с мерзкой ухмылкой. — Пить-то тебе нельзя. Дурная наследственность. Он говорит что-то ещё, что-то про матерей-алкоголичек и их ущербных детей, а потом за его спиной возникает хмурый Калани, его смуглые пальцы грубо комкают футболку на остром плече Вика, но Эмбер больше не смотрит и даже не слушает. Единственное, чего ей хочется, это развернуться, взять чайник голой ладонью за раскалённую ручку (плевать!) и перевернуть Вику на голову. Единственное, что удерживает её от этого, — обеспокоенный взгляд Дженни, который она каким-то чудом умудряется поймать через весь зал. Эмбер отворачивается от Вика и, открыв жестянку, насыпает немного заварки в самую большую кружку, а потом отключает газ и, накинув на раскалённую ручку посеревшее от времени полотенце, снимает чайник, чтобы добавить в кружку воды. Она делает всё это быстро, уверенно, и руки у неё не трясутся. Руки у неё начинают трястись, когда она добирается до кресел и пытается поставить свою кружку на тумбочку. — Что случилось? — в голос спрашивают Дженни и Джонни. У Эмбер с трудом, но всё-таки получается ничего не пролить. Она снова усаживается в своё кресло, возится в нём, пытаясь забиться дальше и глубже, чтобы прижаться к спинке и оказаться под защитой двух подлокотников. Колени нужно подтянуть к груди, руками обхватить их, чай — пусть остынет. Она несколько секунд гипнотизирует собственные колени (редкие тёмные волоски на тёмной же коже выглядят забавным узором, интересно, почему она раньше не замечала), прежде, чем отвечает: — Он оскорбил мою мать, — звучит горько и отчего-то неправильно, нужно бы исправиться, но у Джонни получается опередить. — Козёл, — выплёвывает он. Воздух свистит у неё в горле, когда она вдыхает и выдыхает. Да, Вик — козёл, и можно оставить это слово висеть, как непреложную истину, а можно пойти до конца и рассказать до конца. — Он сказал только правду. Каждое слово даётся Эмбер с трудом. Дженни замирает, не донеся фляжку до рта. — И что это за правда? Эмбер выпрямляется в кресле. Ноги — опустить обратно на пол, руки — сложить на коленях, зажмуриться на пару секунд, решиться — и произнести: — Моя мать — алкоголичка. Всё плохо. Вик сказал, я права, что пью чай, иначе могу закончить так, как она. — Вик — козёл, — шипит Дженни, повторяя за братом. Эмбер не спорит. Всё правда. Всё вообще очень просто, если смотреть на голые факты и озвучивать одни очевидные истины. Вик — козёл, её мать — алкоголичка, она сама — правильно делает, что пьёт только чай. — Поступай, как знаешь, конечно, — слышит она голос Джонни, — но это только твоя жизнь. Твоя, а не твоей матери, и не Вика тем более, и он уж точно не в праве указывать. И то, что у твоей матери проблемы с алкоголем, не означает, что ты должна сидеть на минералке до старости. У неё получается улыбнуться. — Это не минералка, а чай. Джонни пожимает плечами (в этом движении они с Дженни абсолютно, потрясающе одинаковы), и Эмбер неожиданно замечает, что у него на рубашке нет ни единой пуговицы. Оторвать их — проще простого, и чаще всего, если одна покидает своё привычное место, то следом за ней пропадает и вторая, такой вот пуговичный закон, но все почему-то стремятся пришить их обратно — какие попало, а вот Джонни, похоже, плевать. — Эй, — отвлекает её Дженни, опуская руку ей на колено, — не парься. Может быть, у Вика в контракте просто прописано быть мудаком. — Тогда я тоже хочу такой же контракт, — отвечает Эмбер, одновременно задерживая дыхание, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться. Дженни фыркает, пытаясь сдержать смешок, и, перегнувшись через тумбочку, одной рукой обнимает Эмбер за шею, а второй опрокидывает половину фляжки ей в чай. Коньяк, понимает Эмбер по запаху. — Не получится, — шепчет Дженни ей в ухо, светлые волосы щекочут шею и лезут в глаза. — Ты для этого дерьма слишком добрая. Эмбер вспоминает, как крушила живых мертвецов самокатом. — Я не... — начинает было она, но Дженни не даёт ей договорить. Отстранившись, она салютует ей фляжкой. — За тебя.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (44 голосов, средний бал: 4,57 из 5)

Загрузка...