Городецкий Игаль

Gorodetsky2Родился в 1945 г. в Чернигове. Жил и учился в Москве. Окончил филфак МГПИ им. Ленина. Работал редактором в издательстве «Книга», печатался в московских газетах и журналах. В Израиле с 1979 г. Живет в Иерусалиме. Прозаик, публицист, переводчик с иврита. Член Союза писателей Израиля, Международной федерации русских писателей. Автор четырех книг. Печатается в периодических изданиях, альманахах и сборниках в Израиле, России, Германии, США, Канаде.


СИНОПСИС РАССКАЗА «КОЛЯ»

Николай, русский парень из небольшого украинского городка, после развала СССР в поисках работы оказался в Израиле. Там он стал работать на стройке, но оказался слабоват, и его уволили. Он стал ухаживать за стариком-инвалидом, чудом избежавшим гибели во время второй мировой войны. Тот, будучи ребенком, бежал с родителями из Польши в Россию, где они пережили войну. Старик стал придираться к Николаю, незаслуженно обижать его, вымещая на нем все, что ему пришлось пережить в российской глубинке, а также вспоминая гибель своих братьев, сестер и других родственников от рук нацистов и их приспешников.

Коля не выдержал и как-то после очередных нападок старика выбросил его из инвалидной коляски. Старик сломал ногу, Николая судили и отправили в тюрьму.

Однако некая организация, по-видимому, следила за его судьбой. Ему прислали нового адвоката, который выручил Николая из тюрьмы. С ним встретился респектабельный человек, знающий русский язык и назвавшийся Мустафой. Николай подвергся интенсивной и умелой идеологической обработке и безвольно отдал себя в руки террористов. Его тайно переправили в тренировочный лагерь, а затем вернули в Израиль для выполнения задания.

Ожидая его, Коля вспоминает детство, двор, где он жил, соседских ребят и девчонок – украинцев, русских, евреев, поляков. Вспоминает одноклассницу, девочку-еврейку в которую был безнадежно влюблен. По слухам, она переехала с родителями в Израиль…

Собственно говоря, у Коли только один выход, достойный человека. Он понимает это и находит в себе силы нарушить планы террористов и уничтожить Мустафу ценой собственной жизни.

 ОТРЫВОК

…Православный народ стал все более нищать,

сделался презираемым и… обратился в

крепостных и слуг… евреев.

Натан Ганновер «Йевен мецула», XVII в.

Николаю снился дом, и он проснулся от петушиного крика, что было бы совершенно понятно и логично в его сне, но неправдоподобно наяву. Здесь его обычно будили вопли муэдзинов, а если в соседней арабской деревне и держали петухов, то их страстное кукареканье сюда не доносилось. В субботу, когда Коля не вскакивал затемно, после муэдзина он слышал птичье пение, многоголосое летом и с преобладанием вороньего карканья зимой. Шуршали машины, именно шуршали, а не лязгали и дребезжали разболтанными кузовами, как дóма. Затем просыпались соседи, и тут уж спутать с домом не было никакой возможности – вместо мягкого суржика звучал резкий, малопонятный иврит: «Мошико, Мошико! Азов эт-ха-хатуль, метумтам, бо леэхоль!..»[1] Николай подумал, что так же вторгался в его сон чужой гортанный язык в Грузии, где он служил в армии, и тоска по дому наваливалась на него с самого утра.

Дома, в маленьком украинском городке, Коля евреев почти не знал, то есть вокруг, во дворе, в школе их всегда хватало, но он, как и многие русские ребята, его сверстники, с ними не сближался. В бывшем городском имении, в одноэтажном особняке, окруженном дичающими садами, где они с матерью и отцом жили до начала восьмидесятых в нелепой комнатушке с кривыми углами, было еще три комнаты, которые занимали учительница Брановская с красивой дочкой Леной, немая Галя с мужем Иваном, откармливавшие в подвале свинью, и семья Фишманов: Жорик, его сестра Эся, девица на выданье, их отец Симон и мать Роза.

С Жориком Коля не то чтобы дружил, но иногда играл, потому что Жорин отец, краснодеревщик на местной музфабрике, мастерил сыну замечательные игрушки вроде настоящего действующего телефона на батарейках, самоката, педальной машины, целиком из дерева, и других завлекательных вещей, которых и в магазине не купишь. Жора хоть и был евреем, не жидился и позволял всем ребятам играть отцовскими изделиями, а второй телефон установил у Коли, протянув провод в окно. Они с Жорой часто разговаривали, как в рассказе у Носова, пока не надоело и пока совсем не сели батарейки.

Однако сближению Жоры и Коли мешало то, что Жора хорошо учился, много читал, а главное – мешали взаимоотношения их семей, вернее, отцов. Леня, отец Коли, рабочий на железной дороге, любил выпить, и когда деньги в доме кончались, Колина мать Тамара шла к Розе просить взаймы. Иногда мать брала Колю с собой, и он слышал, как Роза, уходя за занавеску, где стояла их с мужем кровать, шептала: «Симон, она опять… я больше не могу, сколько можно…» Они переходили на идиш, и через пару минут Роза, поджав губы, выносила деньги. Коля смотрел на Жору, краснел и отводил глаза; краснел и Жора. В этот момент им было неприятно видеть друг друга.

Тамара постоянно брала у Розы не только деньги, но и продукты: то масло, то яичко, то сахар, то соль или луковицу. Деньги они всегда отдавали, а продукты возвращали редко, что вызывало ворчанье Розы: «Скажи, Симон, почему у нас всегда все есть? А ведь он больше тебя получает…»

Но и это не было самым главным. Когда в воскресенье Леня перебирал, он сначала пел песни, в основном военные, затем распалялся и принимался ругать евреев. Тамара, а потом и подросший Коля старались его урезонить. Леня зверел, носился за сыном по двору с ремнем, а Тамаре доставался синяк под глазом. Жорина семья сидела в своей комнате, и Роза пыталась придвинуть к двери тяжелый сундук. Жора и Эся возмущались громким шепотом и отрывали ее руки от сундука. Симон только посмеивался. На следующий день проспавшийся Леня приходил просить у соседа прощения и бубнил, теребя громадной черной рукой усы: «Симон Пинхусович, это все она, проклятая… Вы же знаете, как мы вас уважаем. Вы ж для нас – как родные…» И все повторялось через неделю или две.

В Колином классе было несколько евреев (Жора учился в параллельном). Они не скрывали своего происхождения, да и внешность их не позволила бы этого. Иногда над ними смеялись, иногда могли и жидами обозвать, могли и поколотить, но за конкретные неблаговидные поступки, а не за национальную принадлежность. В общем, они особого интереса не вызывали. Но одна девочка… Звали ее Таня Коваль. Высокая, она на фотографии седьмого «Б», которая сохранилась у Коли, стояла в последней шеренге рядом с уродиной Раковой, и это соседство еще больше подчеркивало Танину красоту. Она с полуулыбкой смотрела в объектив серыми глазами. Ее волосы были заплетены в две толстенные косы – единственная девочка в классе, не сделавшая к тому времени короткую стрижку. У нее была очень белая кожа, и ее нежное лицо, чуть тронутое румянцем, прямо светилось на фотографии.

Коля, который не только не был королем и заводилой, но в школьной иерархии стоял на одной из самых низких ступеней, – из-за бедности, пьяницы-отца, невыразительной внешности и какой-то общей невзрачности, как говорили в их городке, затрушенности, даже и не пытался приблизиться к Тане. Он любовался ею издали. Но и это не прошло незамеченным. Его тезка и сосед по парте Чугункин, по прозвищу, ясное дело, Чугун, как-то сказал:

– Страдаешь? А ты знаешь, мудило, кто она?

– Сам ты страдаешь! Ну, кто?

– Жидовка!

– Врешь!

– Посмотри в журнале, если не веришь.

– Да мне какое дело, – стараясь придать голосу безразличие, протянул Коля и, конечно, покраснел.

С тех пор Коля пытался улучить момент, когда в классе не будет никого или, по крайней мере, Чугункина, чтобы заглянуть в журнал. До этого Коле, в отличие от многих его соучеников, даже не приходило в голову, что в журнале содержатся такие ценные сведения. Когда Коля убедился, что Чугун не соврал, странное чувство овладело им. Как будто его обделили, надули, обидели, посмеялись над его мечтой. Будь Коля бойче, решительней, он бы, наверно, придравшись к чему-нибудь, побил или оскорбил Таню. Но, кроме отсутствия этих качеств, Николаю мешало то самое, необъяснимое, что заставляло его краснеть, когда мать водила его к соседям брать в долг.

После восьмого класса Коля, несмотря на то что учился не так уж плохо, оставил школу и перешел в ПТУ. Надо было помогать матери, отец спился окончательно, а в восемьдесят втором погиб под колесами поезда, переходя пьяным железнодорожные пути. Коля не раз пытался встретить, как бы ненароком, Таню, но все не выходило, а уже когда он стал работать на химкомбинате, до него дошли слухи, что Таня вместе с родителями уехала в Израиль. Жора с семьей отправился в Америку, в Канаду отвалили Нолик с мамашей, которые жили в одном из флигелей в отдельной квартире, туда же, к каким-то родственникам, улетела и Ленка Брановская. Новых жильцов не вселили, разнесся слух, что усадьба и все дворовые постройки пойдут на слом. Двор заметно опустел. А в конце этого несчастного года всех оставшихся жителей переселили в новый район на окраине. Бульдозеры срыли горку, покрытую кустистой травой, где ребята летними вечерами играли в дурака, и выкорчевали яблони, груши и вишни.

После развала Союза закрылся химкомбинат, где трудилась большая часть населения, и Коля потерял работу. Найти новую шанса не было, толпы безработных осаждали городские учреждения. Кто-то из приятелей сказал Коле, что на базаре появились какие-то типы, вербующие людей для работы за границей.

 Так Николай оказался в Израиле.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (28 голосов, средний бал: 3,89 из 5)

Загрузка...