Гольдберг Маргарита

Гольдберг Маргарита - копияПишу прозу с 2002 года. В 2010 окончила курсы «Речь у микрофона. Мастерство речевых профессий» в «Высшей Школе Журналистики». В 2012 окончила курсы «Большая писательская программа Cinemotion (совместно с издательством «Эксмо»)», где познакомилась с писательницей Евгенией Добровой, литературным критиком Михаилом Визелем, а также такими писателями, как Андрей Геласимов, Татьяна Соломатина, Сергей Шергунов и другими. Мой стиль писательница Евгения Доброва назвала «отстраненная искренность», подчеркнув, что предельная откровенность сочетается с ровным тоном повествования, спокойной регистрацией событий. Обычно предпочитаю короткую форму – миниатюры, этюды, эссе, рассказы, но последнее (представленное на конкурс) произведение является повестью. В будущем хочу перейти на крупные формы. Свою прозу отношу к направлению реализм.


Повесть "Темно"

отрывок

Я часто вижу ту картинку. Помню ее во всех мельчайших подробностях. Помню, как отчаянно бился о подстаканник граненый стакан и каждый раз, бренча, почти готов был расплескать светлый от лимона чай, почти… но на столе так и не оказалось ни капли. Помню, как заливисто в другом конце вагона плакал ребенок, демонстрируя миру, что он есть, и что он полон жизни. Помню электрический треск проводов. Помню, как пах ветер, врывавшийся в наше окно. Прохладой и немного дымом.

Я еду в поезде «Адлер-Санкт-Петербург». У меня веселая попутчица и разбитое сердце. Еду в командировку/ на мероприятие/ к подруге в гости/ еду, потому что мне надо сбежать. Нужное подчеркнуть.

Совсем неважно, по какой причине в тот самый день я села в поезд «Адлер-Санкт-Петербург» во время его остановки в Москве. Хороший, фирменный поезд. У меня плацкартный вагон, 6 место. Это - верхнее. Я люблю верхние полки, люблю поезда – снаружи и внутри. Люблю, как они звучат. Я села и замерла, прислушиваясь. Стук колес становился все чаще и громче, и я чувствовала, как меня отпускает: в движении, в размеренном медитативном гуле тело, наконец, догоняло беспокойный разум, и сердце, мое разбитое сердце, я будто бы совсем переставала ощущать… Я глубоко дышала, закрыв глаза. А когда открыла, обнаружила, что ты смотришь на меня с любопытством и едва уловимой усмешкой. Яркое пятно кизиловых губ не дает мне сфокусироваться на чем-либо еще. Сделав, над собой усилие, я перевожу взгляд – на твое правое ухо – с тремя дырками и без единой сережки. На большое родимое пятно на оголенной шее. На тонкое запястье, увешанное бесчисленными браслетами. Ты смачно щелкаешь длинными, очень белыми пальцами вблизи моего носа. Не знаю, чего мне хотелось больше в тот момент – чтобы ты исчезла или исчезнуть самой. Но вместо этого надо было что-то тебе сказать. Ты – моя ровесница или около того, и во мне борьба: как же к тебе обратиться? Воспитание велит на «вы», твой поступок провоцирует вообще совсем другие слова. Я неопределенно-сердито молчу, глядя на тебя с надеждой: заговори первая, миниатюрная синеглазая девочка. Скажи хоть что-нибудь, маленькая ироничная зараза. Ты говоришь: «Это моя полка». И тут же небрежно добавляешь: «Ладно, сиди».  И потом: «А что это ты делала сейчас? Это что-то из йоги?». Я на всякий случай киваю, и ты смеешься. Ты вообще, дорогая, очень много смеешься. Никогда не могла понять, как такое хрупкое тело может производить столько шума.

Мы с тобой ехали в какое-то удивительно непопулярное время.  С нами рядом не было никого. Через множество пустых полок летел наш разговор. Длиной в короткую ночь. Нашу персональную вечность.

Ты поведала мне, что родилась в далеком северном городе, а юность провела в южном. Теперь  живешь в Питере. И едешь из одного дома в другой. Какой из них теперь твой?.. Ты не знаешь. Ты не знаешь, есть ли он вообще. Он тебе не нужен. Примерно как улитке. Или черепахе. Всегда есть, куда спрятаться. Все остальное – лишь среда обитания. Но в этой - комфортнее, чем в других.  – Где?

– В Питере.

Смахнув ресницами мелькнувшую прозрачную улыбку, ты замолчала. И я – мечтательно.

Конечно, в Питере. Конечно.

Вместо того чая с лимоном мы пили вино. Откуда оно у нас взялось, я уже не помню. Наверное, разбитое сердце подбросило в сумку. Ты спрашивала у меня о мужчине, по которому я плачу, хотя я не проронила ни слезинки.

Я сказала: он так меня касался….

Я сказала: я ему готовила; придумывала салаты, каждый день - другой. Я резала овощи, а он подходил сзади и целовал в шею.

Я сказала: на «Слава Богу» он отвечал, что Бога нет.

Я сказала: в отношениях с ним мне все время было страшно.

Я сказала: когда он гладил меня и трогал, я каждый раз напрягалась всем существом, чтобы стать прекраснее.

Я сказала: он не умел открывать полиэтиленовые пакеты – такой вот антиштрих к его идеальности.

Мы стояли напротив купе проводника, рядом с краником, дающим кипяток. Мы стояли у открытого окна, и ветер яростно обдувал наши лица, смывая все лишнее. Я смотрела прямо перед собой - в точку на раме – казалось, в ней сосредоточен весь вселенский смысл. Мы находились вне времени и пространства. Мимо пролетали маленькие домики-склепы с огородами вместо оград, и я отчетливо слышала запах созревшей смородины. Было шумно, ярко и вкусно. Ты кричала сквозь темноту, что любишь терн. Его терпкость, горечь и его колючки. Треск цикад взрывался где-то посередине между полушариями мозга. Нас ослеплял свет встречных фонарей.

Я говорила о том, что мою кошку всерьез увлекали тени на стене.  И ты точно знала, как много в этом смысла. Ты точно знала…

Ты не удивилась, когда слов во мне вдруг больше не стало. Я тогда все вспомнила…

Как я готовила, как хотела быть лучше, как он не умел открывать пакеты, как поднимал брови, вдруг обнаруживая, что у меня есть мозги.

- Наверное, мы очень забавно смотрелись – два невысоких кукольных человека, выясняющих отношения друг с другом детскими голосами.

- Наверное, -  ты посмотрела на меня с печальной снисходительностью.

Ты хранила свою тайну в уголках рта, а я с легкостью рассказывала дальше. О том, что у меня мужчин было больше, чем может позволить себе девушка, называемая приличной. О том, что никогда не примеряла их к себе, а всегда примеряла себя к ним – с безудержной и упрямой уверенностью полагая, что если мне и не подходят все, то уж я-то точно всем подхожу. Ну а если нет, где-то отрежу лишнее, где-то создам временное недостающее…

- Я за все эти годы не создала ничего такого нового, что бы прижилось, но я отрезала столько, что едва жива сама.

Ты улыбалась в такие моменты, в какие другие люди не улыбаются. Ты ответила:

- Каждый раз, когда что-то такое происходит, я отдираю от себя кусок. Я даже помню этот день – когда мне вдруг стало так грустно от того, что я все время делаю себе больно. Я помню, как меня поразило это открытие  – откуда во мне навязчивое стремление обижать человека, которого по умолчанию должна любить? А если не любить, то хотя бы оберегать.  А я делаю больно. Порчу и калечу.  Наверное, только так я чувствую себя живой.

Как тебе это удается, дорогая? Быть совершенно там же, где и я?..

Мы провели те восемь часов у открытого окна, глядя в заполняющую нас ночь; в тамбуре, вдыхая острый сигаретный дым; на твоей нижней полке, разговаривая о жизни, смерти и об одиночестве в промежутке между ними.

Наутро ты меня поцеловала.

Мы подъезжали к Ладожскому вокзалу.

Рассветные лучи делали пустую винную бутылку живой и загадочной, и все слова, произнесенные за ночь, одно за другим плавно оседали на ее дно. Было легко, и сонно, и загустевший воздух висел между нами полупрозрачным тюлем, скрывая твои невозможные глаза. Ты уже знала про меня все.

Твой утренний голос был шершавым, как и руки. Ты попросила повернуться. Твоя ладонь осторожно упала мне на лицо.

Ты поцеловала меня, когда объявили прибытие. А после встала, подхватила рюкзачок, уверенно бросила: «Ну, до встречи!» и ушла. Я смотрела, как ты исчезаешь. Я видела только твои скачущие небрежно забранные волосы и худобу твоих решительных черно-джинсовых ног. Я видела твой силуэт в проходе, в ярком свете. Ты уходила в него.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (5 голосов, средний бал: 4,00 из 5)

Загрузка...