Глеб Нагорный

??????????????Адвокат. Член Адвокатской палаты г. Москвы, Межрегиональной коллегии адвокатов г. Москвы и Профессионального союза адвокатов России. Член Международной Федерации русскоязычных писателей ("МФРП–IFRW", International Federation of Russian-speaking Writers. London. Budapest.), Союза писателей XXI века, Союза писателей Москвы, Союза театральных деятелей Российской Федерации и Московского литературного фонда. Кандидат в члены Гильдии кинорежиссёров России.  Включён в биографическую энциклопедию успешных людей России "Who is Who в России" ("Hübners Who is Who", Швейцария).

A Lawyer, a Member of the Bar Association of  Moscow, Interregional Bar Association of Moscow and the Professional Union of Lawyers of Russia. A Member of the International Federation of Russian writers («IFRW», International Federation of Russian-speaking Writers. London. Budapest.), the Union of Writers of the XXI century, Moscow Writers' Union, the Union of theatrical figures of the Russian Federation and the Moscow Literary Fund. Candidate for the Guild of Russian filmmakers. Included in the Biographical Encyclopedia of successful people in Russia: «Who’s Who in Russia» («Hübners Who’s Who», Switzerland).


Рассказ "День города"

отрывок

Мы же взяли правее от здания и пошли навстречу развалинам из красного кирпича.

            – Здесь сидели – они… – Дед махнул в сторону развалин. – Радетели.

            – Где? – спросил я.

            – Везде, – он сделал широкий жест обеими руками, будто хотел собрать кирпичи в кучу.  – Ты бы видел, какие они были. Сытые, лощеные. Такие, как мы с тобой, для них тля были. Микробы. Я их только по телевизору и видел…

            – Что такое «телевизор»? – тут же спросил я.

            – Ящик такой придурковатый был, – ответил дед. – Все брехал и брехал.

            – Зачем же он нужен был? – удивился я.

            – Ну… – задумался дед. – Наверное, он нужен был, чтоб… вот это все… чтоб отвлечь… ну и вот… ведь пока мы щелкали да мыльные оперы смотрели… главную оперу-то для нас и отыграли…

            – У… – только и сказал я. – Понятно.

Трудно все-таки с дедом было. Не всегда я его понимал, надо сказать. Любил, но не понимал. Наверное, так насекомое цветок любит. Пользуется им, пыльцу собирает, жить без него не может, а кто оно, что, зачем – понять не в состоянии.

Дед же продолжал:

– … с демонстрациями.

– Что? – переспросил я, разглядывая перевернутый памятник с лежащим на коне смешным коротконогим военным.

– Говорю, что главную оперу для нас и отыграли… с демонстрациями.

– Это еще что такое? Демо… сра… Дед, как правильно?

– Демонстрация? – Дед остановился, взял меня за руку и мрачно проговорил: –  Демонстрация – это когда люди идут туда, не зная куда, чтобы отпраздновать то, не зная что… Я вот, зая, до сих пор не могу понять, что мы всю жизнь праздновали… То День Города, то День Независимости, то еще какую-нибудь ересь… Все праздновали и праздновали… Пока наши праздники в трауры не превратились…

И дед повлек меня дальше. А меня не покидало ощущение того, что все это он говорил не мне, а себе. Будто и нет меня рядом, а стоит он около зеркала – тычет в него пальцем, удивляясь собственному отражению: «Как так? Еще вчера же… И на тебе…», словом, что-то такое в голову мне тогда пришло, уж и не знаю, почему это с этим длинным несуразным словом связано было… вроде, и связи-то никакой…

Дед же, тыча в невидимое зеркало, все говорил и говорил. Только я плохо его слышал, поскольку голос его начал тонуть в жужжании и вое каких-то насекомых. Я пытался понять, откуда раздается этот звук, завертел головой, но так ничего и не увидел.

– И кусками, кусками… По миллиметру нас… – услышал я обрывок фразы. – То тут отхватят, то там… Пока мы, стало быть, шариками воздушными и флажками размахивали… Доразмахивались… Лучше не смотри…

Дед вдруг резко потянул меня на себя и, как кутенка, прижал к ноге. Зачем-то закрыл мне лицо руками. Я же, пробираясь глазами между его пальцами и елозя носом по жестковатой ладони, все-таки успел ухватить кусок картины, которая на всю жизнь, будто след военного сапога в цементе, отпечаталась у меня в памяти.

Откуда-то из-за угла появились грузовики с открытыми верхами. Походили они на жуков, вереницей ползущих друг за другом. Огромных, жирных и сытых. В грузовиках сидели люди с лопатами. Они просто ехали. Лопаты кверху, лица – вперед. И ничего – ни одной эмоции. Вперед, но будто назад. Страшнее картины я еще не видел. Лопаты, лица. Лица, лопаты. Грязноватые лица и сверкающие лопаты.

– Дед? – спросил я, когда он все-таки, по известной только ему причине, отпустил меня.

– Да, – бесцветно ответил он.

– Кто они?

– Котлованщики… – прошептал дед.

– Это кто?

– Это… – дед остановился. – Ладно идем, покажу…

Шли долго, по прямой. А я все время теребил шоколадку в кармане. И думал, думал. Нервно так, глупо. Мысли гусеничками ворочались во мне – беспокойно, устало. Казалось, еще чуть-чуть – и коконы. За ними бабочки. Но нет – именно копошение, еложение какое-то в голове. Белые, «Дарственная», темноликие – по непонятной причине не свои, а чужие – и почему?, тоже неясно, икра – явно дедом выдуманная, шоколадка эта дурацкая, и, главное – рытвины кругом, развалины, и ни одного целого памятника, и уж тем более ни одного дворца – как в книжках у деда. А только палатки, кибитки, костры, канистры, транзисторы, штаны широкие, языки незнакомые. И облачка страха, обволакивающие нас с дедом, точно нельзя нам ходить здесь, а срочно за ворота бежать следует – во двор, к бабушке, к карамелькам. Суматоха у меня в голове началась, и ничего-то я не мог с ней поделать.

Но тут мы пришли… И глазам предстала совсем уж непонятная картина. Дед, таясь, отвел меня за угол какого-то строения и, глядя вперед, на людей, видимо, к нашему приходу покинувших грузовики и уже стоящих около огромной глубокой ямы, вдруг начал неистово креститься, что-то про себя шепча… Глаза у него стали стеклянными, отрешенными. Признаться, я тогда немного испугался. Отошел от деда на несколько шагов в сторону. Глазами смотрел вперед, правым же ухом – прислушивался к деду. Получалось нечто странное:

– … на земле, как на небе… прости нам долги наши… но избави нас от лукавого…

Люди в шеренгах, за ними маленькие узкоглазые люди с блестящими штуковинами в руках. Штуковины направлены в спины белых.

 – … прости же, ну прости…

Другие белые люди с тележками – в тележках «обрывки» зданий, куски икон, покореженная арматура крестов. И все везли, везли. Тысячами. Помню, я про муравьев тогда подумал. Ловко они, у нас, во дворе, под деревом суетились. Кто-то травинку тащил, кто-то крыло насекомого – и все в дом. Только тут как-то наоборот все было. Будто из дому – на свалку все.

И снова шепот деда:

– и Сила и Слава…

Тележки переворачивались – арматура, куски, обрывки – все летело в огромную могилу, исчезало там, тихо так, без грохота, словно в вату падая, и только непонятное, дедово: – Аминь… – с неожиданным финалом: – И пусть земля будет пухом…

И тут взметнулись лопаты. Закапывая, наваливая песок. Громыхая тишиной и шуршаньем – жутко так, страшно.

Затем дед обернулся, вытер глаза, долго, пристально, точно в последний раз посмотрел на меня. Я молчал. Молчал и он. Взглянул на часы. Вздохнул.

– Пора… Время… А то не успеем… Ешь шоколад…

– Не хочу.

– Ты должен выжить.

– Не хочу.

– Должен.

– Нет, – упирался я.

– Не нет, а должен, – шепотом, но уже не настаивая как в прошлый раз, произнес он и почти неслышно добавил: – А впрочем...

– Дед, – через минуту спросил я. – А откуда такая дыра? Люди вырыли?

– Люди, – ответил он. – В том-то и дело, что люди. То храмы, то бассейны, то снова храмы, а то просто дыры… Люди милый, люди…

– А что они сейчас делали? Вот эти – с лопатами и тележками…

– Они, они… – он начал подбирать слова, посмотрел на стертые пыльные подошвы облаков, опустил голову и выдохнул: – Они… Грехи свои закапывали…

– Так получается, что те, которые за ними присматривали…

– Дело не в присматривающих, – оборвал меня дед, – проблема в тех, у кого тележки и лопаты… Говорю же, грехи закапывают, а вместе с ними себя и историю… Она, история, знаешь, когда меняться начинает? – когда всем на все на-пле-вать… Про-срали… А все скважина… Извини, не повторяй больше этого слова…

Я тогда решил, что дед имел в виду под «этим словом» –  скважину, и отчего-то хихикнул.

Домой мы шли довольно долго, но я не обратил на это особого внимания, поскольку смотрел по сторонам. Дед был погружен в свои, судя по складке на лбу, мрачные думы, поэтому вопросов я не задавал. Хотя, признаться, очень хотелось. А что это за огромные мрачные буквы «М» иногда появлялись? Что это за ведущие вниз под этими буквами лазы? Что это за обрывки слов, изредка появляющиеся на зданиях – «..ссия»? Почему кругом висят плакаты с непонятными письменами и лицами бородатых людей со штуковинами наперевес? Почему белые, изредка попадавшиеся нам на пути, исподтишка кивали деду, здороваясь, и тут же устремлялись прочь, а темноликие либо не замечали вовсе, либо смеялись и гортанно-неприятно что-то выкрикивали вслед, отчего дед вжимал голову в плечи, крепче брал меня за руку и ускорял шаг? У меня было так много вопросов. Но я почему-то так ни одного и не задал.

Наконец мы подошли к воротам. Девочку уже убрали. Прошли к охранникам. Дед отдал пластиковые карточки и расписался в журнале. Вошли в мой любимый двор – с муравьями. Бабушка, отчего-то с нервными бегающими глазами, встретила нас у порога и спросила:

– Как он?

– По-моему, ничего не понял, – ответил дед. – Маленький еще.

Тут встрял я. Воскликнул:

– Баб, а мне шоколадку подарили! Смотри…

– Пусть съест – ему надо… – обратился дед к бабушке. – Он ее, правда, пытался около бывшей Госдумы выбросить.

– Зря ты, милый, – сказала бабушка, потеребив мои волосы. – Там калории.

И мы вошли в дом.

Дальше было здорово – чай, сероликие блинчики, без икры, правда, выдуманной дедом. И альбом, огромный альбом про мой Город, подаренный мне дедом. Я в него тогда обрывок газеты засунул.

Альбом до сих пор у меня – старого, живущего все в том же дворе, с детства не любящего сладкого, и, к сожалению, знающего, что такое геополитика.

На альбоме написано:

«МОСКВА».

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (12 голосов, средний бал: 2,42 из 5)

Загрузка...