Гераскина Анна

_DSC0112Писатель, копирайтер в рекламном агентстве. Украинка, но в данный момент живу и работаю в России. Люблю путешествовать и занимаюсь верховой ездой. Публиковалась в таких изданиях как "New Review" (Нью-Йорк), “СНОБ” (Москва), “Октябрь” (Москва), “ШО” (Киев) и других.

Writer, copywriter in advertising agency. Ukrainian but live and work in Saint-Petersburg (Russia). I like traveling and horse riding.

Published in the "New Review" (New York), “СНОБ” (Moscow), “Октябрь” (Moscow), “ШО” (Kiev), KievReport (Kiev) and in the many others.


Рассказ "Виталик"

 Ко мне приходит младший брат. — Угадай, что я тебе принёс? — Крота. — Нееет. — Ну пожалуйста, пусть крота! Брат вынимает руку из–за спины: — Сушеный сладкий имбирь! Через некоторое время он приходит снова.

— Угадай, что я тебе принёс? Я кладу руку ему на плечо и смотрю умоляющим взглядом: — Ну теперь–то точно крота? — Нет. Крота нет. Я резко вскакиваю с дивана. — Что значит нет крота? – хватаю рубашку со стула. – Только не говори, что ты забыл крота на улице! – натягиваю шорты, беру рюкзак. – Нашего дорогого крота!

Брат смеется, а я, чтобы выглядело все максимально натурально, выхожу и громко хлопаю дверью. Теперь мне нужно погулять где-то минут пятнадцать, а то это будет и не игра вовсе, а так поддельное удовольствие.

Я всегда учу брата – делай все по-настоящему. Если бей – то больно, если тебя бьют – то больно, если уходишь искать крота – то пойди и поищи, даже если крота и в помине нет. Брат соглашается по всем пунктам. Поэтому сейчас я иду на троллейбусную остановку, а он стоит и смотрит на меня через окно, контролирует, не поверну ли обратно к подъезду. Но нет, мой близкий родственник, нет – я играю по правилам.

Когда брат был маленьким, то просыпался до неприличия рано и приходил меня будить. По неофициальной версии он приходил попрыгать на сетчатой кровати, которая досталась мне по наследству от покойной бабушки. Мне кровать не нравилась, потому как бабушку я не застал, а значит не успел полюбить, и факт того, что на моей кровати кто-то спал, а потом умер, огорчал неимоверно. Брату кровать нравилась, потому что можно было открутить набалдашник от спинки и засовывать в полую проржавевшую стойку обломившиеся усы нашего сибирского кота, пуговицы, бумажные салфетки, конфеты «Полет» и прошлогодние каштаны.

Когда брат был маленьким, то любить его было просто. Сейчас сложней – он вырос, а значит и любви на квадратный метр стало требоваться поболе, но ничего, я как-то справляюсь.

Утро красит. Каким цветом – непонятно. Про Кремль вообще молчу.

Прохожу мимо мужика, сутулого, байкового, рыхлого от кризиса среднего возраста. Он жутко похмельный в раннюю пятницу. В правой руке у него сигарета. Мужик стоит немного поодаль пешеходной дорожки и делает вид, что совершенно не смотрит на людей, которые идут мимо. Он говорит сразу всем им и никому одновременно: — Хочу курить. Подносит сигарету ко рту, поджигает, затягивается, отводит в сторону. — Курю. И столько в этом какой–то спокойной радости и уверенности, что мне на секунду кажется, что я вижу самого счастливого мужика в мире.

Настолько счастливого, насколько хреново бывает, когда ты собираешься помыть посуду, включаешь воду, и струя попадает в ложку, лежащую в раковине.

Помню, когда-то давно я посмотрел совершенно непритязательный мультик про мышонка Серафима. Один из тех ненастоящих кукольных мультфильмов, в которых подвох видит каждый уважающий себя ребенок. Тем не менее, облезлая мышиная судьба так запала мне в душу, что я решил с этим мышонком подружиться. Тогда я учился коряво писать да и то с ошибками, и худо-бедно сочинил ему письмо. Ясно помню, вот яснее некуда, как тщательно облизываю треугольную крышечку конверта, стараясь не выйти языком за границы липкой полосы, прошу маму надписать адрес «взрослыми буквами» и опускаю этот артефакт в синий почтовый ящик, привстав предварительно на цыпочки.

А через неделю мне приходит ответное письмо. От Серафима.

К сожалению, писем, адресованных мышонку, у меня совершенно не осталось по совершенно простым и понятным причинам – они наверняка попадали в руки удивлённых работников главпочтамта. Но ответные письма я сохранил все до единого, в родных раскрашенных карандашами конвертах, как стайку птиц, летящих с Вудстока.

Естественно, письма вместо мышонка мне писали родители, а если точнее — отец. Рассказав о Волшебной реке и поляне, о грибах, ягодах и прочей несусветной хрени, эпистоляный гений мышонок перешел в наступление и вскоре стал использовать нашу переписку в воспитательных целях. После разведывательных «не капризничай», «слушайся маму», «реши пример», он забойчел и посоветовал мне учить английский язык, потому что он (мышонок) знает только мышиный и этот самый английский.

Хорош аргумент – Как известно люди, к которым я, несомненно, относился, по-мышиному не говорят, поэтому если мы с Серафимом встретимся (а мы обязательно встретимся!), то я обязан понимать фразы вроде Hello, my dear friend и I live near Dremuchiy Forest.

То, что письмо написано по–русски, конечно, не должно было меня смущать. Равно как и то, что вместе с письмами я зачем-то получал еще и рисунки (привет, мама!), например, с Воробьем Семой в клетчатых штанах и пропиской явно где-то в Люберцах. Стоит также отметить, что мышонок всё время писал мне с разных адресов, как будто он жил на съёмных квартирах, и с них его регулярно выгоняли за дебош с этим самым хамоватым люберецким воробьем.

Я наворачиваю круг вокруг дома. Потом еще один. Утро плавно перетекает из ладони в ладонь. Брат стоит и смотрит в окно. Я поднимаю вверх руку и машу ему, он машет мне в ответ, расплываясь в чесночно-белой улыбке.

«Дорогой мышонок, Серафим. Здравствуй. Пишет тебе твой друг.

Ты все еще помнишь меня? Я уже не играю на ксилофоне, да и быть агрономом как-то передумал. Я вырос, состриг челку. Но ты все равно меня узнаешь – по шраму от велосипеда, вернее от того, как я с него упал. Есть и другие опознавательные знаки, но, думаю, этого достаточно.

У меня все хорошо, мышонок. Я выучил английский, еще я выучил французский. Просто так. Захотел увидеть Эйфелеву башню – и выучил, будто мне с ней разговаривать пришлось бы. А ведь на башни, ты должен это знать, нужно просто смотреть.

Я все еще люблю пельмени. Люблю выковыривать из них фарш и съедать тесто. Теперь я знаю, как это называется – «непрезентабельно» или «хуета», но меня это мало расстраивает. Помнишь, мышонок, как я рассказывал тебе о волшебных кляксах? Нужно было взять стержень от старого фломастера, достать из трубки цветной фильтр и положить в стакан с водой. Тогда вода становилась красочной и отвратительно пачкала соседское белье, распятое на грубых веревках. Как ты думаешь, дорогой мышонок Серафим, зачем я это делал?

Зачем мы вообще делаем некоторые вещи?

Почему, почему, где тонко, там и рвется? Почему вообще бывает тонко?

Я хочу накрыться с головой грубым армейским одеялом, Мышонок, и провести под ним лучшие годы.

Я хочу провести год 1988, когда на прилавках магазина «Прогресс» стояли бутылки с уксусом, банки с морской капустой, а из булок-восьмерок можно было составить бесконечность, горклую от пережженного сахара.

Я хочу провести под ним год 1991, когда руки были липки от сока одуванчика, голуби вили гнезда прямо под балконом, да так, что захочешь – и дотянешься рукой до новой желторотой жизни.

Я хочу провести под ним год 1996, когда умереть от любви хотелось быстро и небольно. А желательно вообще не умереть.

1999 год тоже можно было бы попробовать – потому что там, в растрепанном поле стояла взрослая женщина, тряпичная от сарафана, молочная от спелости. И смотреть на нее хотелось вечно, и ждать ее хотелось долго, до самого заката, до самого рассвета, до самого последнего выпотрошенного прогнозом погоды октября.

И все, что вокруг – я могу сыграть.

Сыграть и выиграть.

Я создаю правила. Я геройствую.

Вот только, дорогой мышонок Серафим, больше под одеялом находится решительно невозможно. А знаешь почему? Оно колется.

Хочется – и колется.»

Младший брат уже ждет меня в коридоре.

- Нашел?

- Кого, крота? – я снимаю потекшие снегом ботинки.

- Ну да.

- Нет, не нашел. Наверное, крот решил не ждать, пока его в дом пригласят, и пошел домой.

Брат выжидает, мнет в руках край домашней футболки и молчит.

- Ты спросил имя? – я пробую его приободрить.

- Крота?

-Ну да, чтобы мы могли его найти, обратиться в паспортный стол или в пункт приема-выдачи кротов, я не знаю.

Брат улыбается.

- Виталик. Его звали Виталик.

  Серафимович. Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (6 голосов, средний бал: 4,17 из 5)
Загрузка...