Владимир Попович

поповичРодился в 1988г. в Украине (Днепропетровская область). С 2002г. – в России. Окончил Самарский технический университет. Работаю сотрудником научно-исследовательского института в этом же городе.
Публиковался в российских и зарубежных изданиях с поэзией, прозой, переводами и афоризмами.


Хокку “Лад”

Отрывок

 

древний, как пономарь,

сетует календарь:

если бы реки вспять, то врозь

с хароном бы не пришлось.

были бы двойники

с телом да в три руки:

я – без десницы бренной, он –

в норме, ведь он харон.

оберегал бы пёс

плот на двоих и привоз;

дёснами до былых петухов

жамкал бы книгу грехов.

мы же в кромешной дали

пели бы гимн и гребли

к вечному стану, где сонмы богов

ждут без друзей и врагов.

мы бы не знали с ним

тлена; по выходным

мы запасной доставали бы плот

и гнали бы кто вперёд.

вместо луны, ветров

над головами – кров

призрачный, а за спиной –

гвоздь со своей стеной.

 

 

 

 

Гранки

Всё же не бросят, и там сторона

части отторженной сути верна.

Сквозь чернозём образуя плиту

линзы, очки надевают кроту.

Хлопает всеми двумя кислород

пляскам сосудов, берёт в оборот;

гул его прост и размыт, как желе,

пятничным хором в селе.

 

Сквозь оркестровые почести ям

скачет верхом запоздалый хайям.

Пыль утешением. Меркнет обоз

датый вдогонку в пустыне из роз.

Облако тянется белое встык

с тем горизонтом начала, где тик

будет ровнее в правом белке

или в верхнем его уголке.

 

Смерть никогда не узнает о нас

и просипеть не успеет наказ.

Плаха спускается, шапки – долой:

поздно дружить с головой.

Высунув даже уста из печи

в пытке нащупать марии ключи,

грезишь: они жерновами гертруд

пение в грай перетрут.

 

Сгустки фигур уместились в плакат,

синематографом пахнет закат;

рябью саднит по кривому лицу,

точно герой подлецу.

Грабят планетами тёртых монет,

не оставляя в сторонке замет

о возрождении ранних листов,

сдавшихся из-за кустов.

 

В сотах пчелиных стоит колизей.

Не приходите ко мне без друзей:

пустошь холмов непочатых и строй

осин колобродят порой.

Бредит земля и врачует зима.

Ленточным временем сводят с ума

стражи столбов, снеговые пары

как элементы игры.

 

Хрустом не станет целее стезя,

колбы разбить пресыщенья грозя.

Манит пускай переливами брешь,

с тем изрыгавшая плешь.

Что ж, интервалов алмазную стать

больше угодой людей не пронять.

Клад обретённый завёрнут в сатин

от бегства и от годин.

 

Свет через край воскресает синай,

ближним обрывом ползёт самурай,

лезет по встречной; груши цветут,

воссоздавая редут.

Зов, заслонённый когтями лисы,

телится у нулевой полосы.

Смотрит в него, обрамляя, трюмо –

в складках по росту письмо.

 

Тушь и нагая фактура ветвей

свойства родные взболтают кровей.

То ли очистит, а может, прильнёт

новой напастью, живя наперёд.

Значит, пребуду я с ними, из

них вопреки воплотив пустяковый каприз

кривды лоскутной, как дошлый обман

мнит на крючке египтян.

 

 

немеют сени, а за дверьми

он, маннергейма презрев порог,

лежит и тешится над людьми,

как умирающий скоморох.

лежит в колодце, и брёвен дуб

над ним смыкается в хоровод;

а мимо тащится лесоруб

с косой и держится за живот.

но в леденеющем том огне

ни пеплом сгинуть, ни замереть,

когда бессмертие лжёт втройне,

когда от песни осталась треть.

он голубых не смыкает век,

и alter ego его рябой

в охапку схватит, подбросит вверх

и приютит над печной трубой.

там разглядит, как плывут гуськом

двор, баня, кол, черепки за ним,

да в подпол канет проклятый дом,

оставив едкий на память дым.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (Без рейтинга)
Загрузка...